Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

о минувших событиях, о далёкой юности, о несбывшемся… И княгиня в очередной раз взяла в руки номер элитарного российского журнала «Столица и усадьба». В 1914 году здесь была опубликована восторженная статья видного искусствоведа Георгия Лукомского с фотографиями гомельского дворца и его роскошных залов.

Журнал бегло полистала, в который раз вздохнув с сожалением, что из-за плохого зрения и с книгой посидеть у камина уже не может.

Фёдор Иванович почил в 1903 году, но ещё при жизни распорядился для систематизации собрания книг нанять библиотекарей. Будучи человеком прогрессивного склада ума, князь сделал так, что, с его разрешения, с библиотекой могли ознакомиться все стремящиеся к просвещению люди.

Став единоличной обладательницей богатства, которое содержала фамильная библиотека, княгиня по-прежнему придавала ей статус не закрытого, а публичного заведения, и его услугами могли пользоваться жители города. Наверное, её порыв был наивен. Княгиня это понимала. Как и то, что её наивность проистекает от чрезмерной доброты, от уверенности в том, что грамотный человек будет воспринимать Россию как собственный дом.

Намереваясь сейчас позвать своего секретаря, чтобы просмотреть газеты, она с улыбкой вспомнила, как эта женщина пришла к ней, чтобы её взяли на работу именно в библиотеку…

Две горожанки месяц назад наведались с прошениями. Обе просто, но опрятно одетые, поклонились…

— День добрый Вам, благодетельница Вы наша, дорогая княгинюшка! — произнесла женщина, явно не молодая, но голос её звучал чисто и благородно.

Ирине Ивановне не раз доводилось слышать лестные слова в свой адрес, но она уже давно могла отличать, насколько они были искренни.

— Храни вас Господь! Милые мои, оставьте свои прошения — помогу в вашей нужде, не сомневайтесь. Вы же знаете, никому не отказываю.

Княгиня собралась было вернуться в свой кабинет, где её ждали конторские бумаги. В них следовало неотложно разобраться: опять не всё гладко в отчёте о работе бумажной фабрики в Добруше. Но тут молвила барышня. Заметно было, что ей стоило трудов преодолеть свою скромность.

— Княгинюшка, муж мой погиб, царствие ему небесное…

— Мои сердечные соболезнования, — участливо произнесла княгиня.

— А он здесь помер, в госпитале, что Вы открыли для раненых, Ирина Ивановна. Не смогли доктора спасти: раны глубокие…

— Не одни Вы пострадали. Бедствия огромные принесла война! Миллионы убитых, а искалеченных раза в два больше.

— Мой Илья героем себя проявил, награждён Георгиевским крестом.

— Голубушка, надобно продолжать жить, а скорбеть безмерно, быть в унынии — смертный грех. — Ирина Ивановна взяла лежавшую на столе Библию, но открывать не стала, произнесла наизусть: — «Всё, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдёшь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».

— Да я и бегу от печали, всякой работой себя занимаю, только… Матушка Ирина Ивановна, не смею просить о таком дорогом подарке, но очень хотелось бы…

— Это какой же такой «дорогой подарок»? — княгиня сама удивилась тому, как голос её стал сух и строг. — Знаете ведь: драгоценностей не дарю.

— И не надобно. Этот подарок поможет постоянный заработок иметь.

— Швейную машинку хотела бы, так? — смягчилась княгиня, тут же догадавшись.

— Ваше Сиятельство, да, я к Вам с этой просьбой, — девица облегчённо вздохнула и осмелилась улыбнуться. — С детства всё иголкой работаю. А вот чтобы заказы выполнять, машинка нужна.

— Очень мудрая просьба, голубушка. С превеликим удовольствием исполню — оставь прошение у секретаря.

— Ваше Сиятельство, наслышана, к Вам любая с прошением прийти может, — вступила в разговор та, что постарше.

— Ну не совсем любая, а та, которая сирота, которая нуждается. А тебе какой подарок, ясноликая?

— Вот Вы, княгинюшка, организовали музыкальный салон для детей-сирот, мой сынок там уже несколько лет обучается пению.

— Дети должны жить в мире красоты, музыки, искусства.

— Радуюсь сынку своему и думаю: а ведь человек образованный и неграмотный отличаются так же, как живой и мёртвый.

— Мудро, весьма мудро, — Ирина Ивановна удивилась услышанному.

— Грамоте я обучена. Вот хочу попросить Вас, — тут вдруг женщина стала говорить пылко и быстро, опасаясь, что её могут прервать. — Бывала в дворцовой библиотеке, она открыта для всех, как бы я хотела у Вас в услужении быть при этой библиотеке!

— Книги — главные учителя и друзья. Причём верные друзья… А ещё после каждой прочитанной книги жизнь меняется…

Княгиня хотела продолжить изъяснения о книгах, чтобы при этом обдумать просьбу женщины, но та это всё почувствовала, поняла, что именно сейчас всё может решиться:

— Всегда нужен уход за книгами. А в свободную минутку я бы в книжку заглянула, какую мудрость почерпнула, сынку своему передала…

Ирина Ивановна почувствовала, что прозвучал очень убедительный довод, и обрадованно поспешила сказать:

— А ведь и правда! Моё зрение всё слабеет, будешь вслух мне читать. А как звать-то?

— Александра я. В честь пра-пра-пра-деда моего, он ещё с Наполеоном воевал, меня так назвали. А я и петь могу, если Вам надобность такая объявится, — осмелев, добавила женщина.

— В музыке и пении надобность у меня всегда. Жить без музыки — это всё равно как дышать в тёмном подвале…

— Только вот боюсь я, Ваше Сиятельство, придутся ли Вам по нраву песни мои: они все народом петые. А народные песни — это слёзы.

— Народные песни — слёзы? — Ирина Ивановна задумалась, глянула в окно, по которому растекались струи дождя. — Это влага небес. Подобно дождю, капля за каплей, эта влага просачивается вовнутрь — и сердце оживает.

Глава 27

— Мои почтения, светлейшая княгиня Ирина Ивановна! Как Ваше здоровье?

— Генрих Антонович, благодарствую за беспокойство. Или Вы хотите напомнить о моём возрасте? Хоть и говорят французы: «Mémoire et pensée âge ainsi que les humains» (память и мысли стареют так же, как и люди), я в здравом уме и на покой не собираюсь. И пригласила Вас не для обмена любезностями, а для серьёзного разговора. Присядем.

— Готов выслушать Ваши замечания, многоуважаемая Ирина Ивановна. Ведь всего год, как мне доверили возглавить бумажную фабрику в Добруше…

— Ну положим, правой рукой у своего отца, Стульгинского Антона Игнатьевича, Вы были уже давно. Царствие ему небесное… А посему, не сомневаюсь, в полной мере осознаёте масштаб всего дела.

— Я стараюсь обеспечить слаженную работу, прибыль…

— То-то и оно, что прибыль падает день ото дня.

— Так ведь, Ирина Ивановна, уважаемая, второй год идёт война, империя…

— Империя катится в тартарары!

Услышав, что, выражая своё возмущение, она перешла на фальцет, княгиня замерла в кресле. «Это что же я делаю? — укорила себя. — Кого я виню в том, что мы на пороге