Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

XIX века подавляющее большинство зданий были деревянными. Поэтому пожары просто лютовали в Гомеле. Город часто горел. А в ночь с 13 на 14 мая 1865 года во время проведения Троицкой ярмарки начался такой пожар, что сгорели не только гостиный двор и соседние торговые ряды — огонь уничтожил почти полгорода, пятьсот сорок домов.

Частые пожары побудили городскую думу разработать план, согласно которому земли центра города были отданы под застройку состоятельным владельцам. А простых горожан определили на окраины.

О себе «отцы города» позаботились в первую очередь: в 1880-х в самом начале Румянцевской было построено двухэтажное здание городской думы и управы. Администрация разместилась на втором этаже, а первый сдали в аренду под шестнадцать торговых лавок. Справедливости ради — тут же находилась публичная Гоголевская читальня.

Даже многоэтажные дома на улице Румянцевской отапливались печами, а ведь они были причиной пожаров в Гомеле. Дрова и торфобрикет хранили в сараях во дворах. В частном секторе, прямо в центре города, держали коров, свиней и коз. Сено, заготовленное для живности в сараях, чуть что — вспыхивало: сарай сгорал в мгновение ока. Никакая лошадиная упряжка не успевала прибыть. А основными средствами тушения пожара были ручная помпа и бочка с водой, которую вывозили на лошади. В 1895 году создали добровольческое Вольно-пожарное общество, где имелись подразделения с такими колоритными названиями, как «отряд лазальщиков» и «летучая колонна».

Пожары обнаруживали путём наблюдения с пожарной каланчи. Их в Гомеле сначала было две. Потом ещё один пожарный двор с каланчой построили в «Залинии» на улице Ивановской.

Фёдор Лужков, работавший в должности трубника в пожарной команде, не мог не обратить внимание на молодую вдову, которая жила с родителями в доме на той же улице, где размещалось их депо, — на Ивановской.

Лужков так и не сумел познакомиться со своенравной красавицей — прислал сватов, будучи уверенный, что не откажут. Да только Евдокия давно предупредила своих родителей: «Не ищите мне никого. Никто не люб после Фёдора моего».

То, что нового жениха зовут тоже Фёдор, его и погубило. Как услышала она об этом, так и заявила отцу и матери, когда сваты покинули их дом: «Фёдор только один! Второму не бывать!»

Сокрушённых родителей успокоила:

— Да не печальтесь вы! Рано ещё. Придёт время — сама найду, с кем по жизни пойду. Полюблю? Вряд ли. Главное, чтобы он Митеньку моего полюбил. Я без мужниной любви проживу. Знамо, сыну отец нужен… А этому Фёдору только я нужна: видела, как он не раз выжидал меня…

А тем временем на встречу с Евдокией настраивала холостяка Ергунёва Семёна его сестра Нинка. Замужняя, она одна растила троих детей: муж, работая с её братом в ремонтных мастерских, был добытчиком денег.

— Женщина и замужем побыла, и горе повидала. Смерть мужа пережить в молодости дорогого стоит. Наелась и радости, и беды: опытная. Сказывают, рассудительная.

Евдокию пытались образумить её родители. Их внуку, Мите, исполнилось уже пять лет. Они были рады-радёшеньки, что на их дочь позарился Семён — не машинист, однако ж работник на железной дороге, зарабатывал неплохо. Правда, у того, кого они пытались сосватать Евдокии, лицо было обезображено оспой. Варвара Никитична и Пётр Кузьмич на этот счёт высказались, умудрённые жизнью:

— Ну и пусть рябой. В народе говорят: с лица воду не пить.

— Ну да, ты у нас пригожа. Дал Бог. Но у тебя же хвост, сама знаешь. Попробуй-ка найди на чужого ребёнка отца, чтоб не отвернул от него лица.

— Да и не век же будешь со своей красотой носиться, как с писаной торбой. Вянут леса, вянет и краса.

Евдокия молча слушала — и то ладно. «Видать, уже и сама намаялась одна-то сына растить. Или ума набралась», — посудачили меж собой отец и мать. Получив молчаливое согласие дочери, стали ждать сватов.

Пришли только Семён и его сестра. Родители их уже несколько лет как ушли в мир иной.

Приветив друг друга, всем вдруг стало неловко. Стесняясь происходящего, Семён Ергунёв остался стоять у открытой двери — напротив света лицо его выглядело смазанным, рытвины на нём были не видны. Исподлобья он всё же глянул на Евдокию — и не смог утаить тяжкого вздоха, низко опустил голову. «И чего ноги меня сюда принесли? Бес попутал. Что эта Евдокия, слепая, что ли, не видит, за какого урода её сватают? Эх, Нинка, Нинка», — ругал он и себя, и сестру.

Варвара Никитична засуетилась накрывать на стол, ей стала помогать дочь, потом вдруг всплеснула руками:

— А Митенька где же? На улице?

Поспешила за сыном, отыскала, привела. Семён с Петром Кузьмичом уже сидели рядком за столом, обсуждали виды на урожай в этом явно засушливом году. Видать, уже пригубили по маленькой. Семён тут же повернулся к мальчонке, улыбнулся ласково.

Митя, который стоял у дверной притолоки, вдруг сделал шаг вперёд, потом вернулся к матери, обнял её за ноги и, глянув вверх, в её лицо, в наступившей тишине тихо спросил:

— Это мой папа? Вернулся?

Евдокия схватила его на руки, отнесла в другую комнату, за занавеску, заплакала. Не рыдала, а именно дала волю слезам, которые все эти годы носила в себе, где-то внутри, куда и сама заглядывать боялась. Гордой она стала, чтобы не показать свою боль, чтобы ни люди её не жалели, ни она себя. «Жалость людская делает человека слабым, — учила её бабушка. — Ржавчина эта разъедает душу, губит молодость и красоту…»

О свадьбе не могло быть и речи. Наступил вечер — тихий, сиреневый. Стол накрыли в саду под старой яблоней — так Евдокия захотела. Вечер получился скромный и добрый, уютный. Может, потому что присутствовали только самые близкие родственники. Было нешумно, и «горько!» никто не кричал. Семён рядом с красавицей сидел робко… Ей надо было привыкнуть к его лицу… И всё же никому не было горько…

Глава 25

Да, Семён Ергунёв зарабатывал неплохо. Надо сказать, в паровозных бригадах и ремонтных мастерских требовались специалисты. Здесь более всего в Гомеле было инженеров, которых по уровню уважения в обществе можно было приравнять к современному профессору. (На Полесской дороге ревизором 4-го участка трудился даже представитель французской аристократии Суше де ля Дю-Боасснер.)

С появлением второго ребёнка, долгожданного сынишки Коленьки, Евдокия больше суетилась по дому. По своим размерам их семейное гнездо было невелико, но хозяйство приличное — сад, огород. Как и на каждом подворье, куры. И за всем нужен уход.

Да и хлеб испечь — ой как времени много