Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

— Какая миссия? Простите, я верующий человек, но не настолько. Для меня есть другие ценности. Ради Бога, простите.

Генрих хотел было удалиться, считая разговор оконченным, но всё же сказал перед уходом:

— Весьма хотел бы надеяться, уважаемая Ирина Ивановна, что Вы поймёте меня. Смысл моей жизни — моя семья.

Глава 28

«Грядёт новый, 1917-й, — Ирина Ивановна вздохнула, перекрестилась, укоряя себя за горечь, которая поселилась в её сердце. — С детства моими любимыми праздниками были Рождество и Новый год. Боже мой, как давно это было! Будто в другой жизни».

В их особняке в Петербурге, где обычно в эту пору находились Паскевичи, суматоха начиналась за несколько недель: из разных магазинов прибывали посыльные с пакетами и свёртками, горничные и повара сбивались с ног. Садовник устанавливал ёлку, и участвовать в том, как сделать её нарядной, было ни с чем не сравнимой радостью. К Сочельнику всё бывало готово, во дворце наступало затишье. Слуги стояли у окон, ожидая появления первой звезды. В шесть часов Петербург оглашался торжественным звоном: начинали звонить колокола Казанского собора, других церквей, созывая верующих к вечерне. После службы устраивался праздничный обед.

И гости, и хозяева ожидали, когда позвонят в особый колокольчик. Двери распахивались настежь — вот оно, волшебное царство. Рождественская ёлка сверкала, переливалась разноцветными свечами, позолоченными и посеребрёнными фруктами, украшениями.

Мишура, блёстки, маски! Как же это всё далеко от настоящей жизни! Ирина Ивановна устыдилась своего беззаботного прошлого. Сейчас, когда она уже не раз соприкасалась с болью и страданиями раненых, перенёсших операции и ампутации, она стала смотреть на мир по-иному. Княгиня сначала думала, что виной её неутихающему унынию было всё ухудшающееся зрение. Но нет: она чувствовала взгляды тех, кто цеплялся за жизнь остатками сил. Вначале смутно блестящие, эти взгляды потом гасли, будто искры в беспросветной ночи…

Ей жалко было молодые тела, сражённые пулями, колотые штыками, отравленные газами. Больно за матерей, что не дождутся своих сыновей, за жён, осуждённых теперь горе мыкать. А те юнцы, на лицах которых навсегда погасла улыбка, — успели ли они хотя бы познать вкус поцелуя?… Она с ужасом поймала себя на мысли, что в чём-то даже и хорошо, что у неё нет детей: вынесла ли бы она их гибель? Эти страшные мысли рождали новые слёзы — жгучие, они царапали щёки.

Княгиня подошла к окну, выходящему в дворцовый парк. Освещённые луной, заснеженные деревья стали похожи на ангелов с расправленными крыльями. Сад был прекрасен. Погружённый во тьму, Гомель не спал, и слышались выстрелы, хотя Соборная площадь была темна и пустынна…

«Праздновать приход Нового года душа не лежит, — опять вздохнула княгиня. — Только ведь уныние — тяжкий грех. Приглашу-ка я Шабуневских, вот уж кто значится в числе самых верных друзей, это уж точно. Правда, новогодняя ёлка в России запрещена как «немецкий обычай». Но кто ж меня осудит, ведь я для их дочурки устрою этот не Бог весть какой новогодний подарок. И кто меня выдаст? Смешно…»

Книгу основных расходов она контролировала. После того, как Фёдор Иванович умер, княгиня вынуждена была заняться этим: так надёжнее и экономнее. Вот уже более десяти лет вела учёт доходов и расходов, всё более сокрушаясь, что доходы таяли.

Зрение ухудшалось — и она полагалась на светлый ум и память, которые пока не подводили. Приглашённый ею управляющий имением Бочковский Михаил Семёнович собрался зачитать записи расходов, но княгиня остановила:

— Вы уж не обессудьте меня, Михаил Семёнович, но… что-то у меня сегодня не то настроение слушать цифры эти невесёлые. Боюсь, вконец расстроюсь — так недалеко скоропостижно и к праотцам отправиться. А мне ещё надо многое успеть. Мы с вами цифирь эту осилим… в другой раз, когда я буду лучше себя чувствовать.

— Разрешите откланяться, Ирина Ивановна.

Михаил Семёнович встал и направился к выходу, как вдруг княгиня окликнула его:

— Постойте, вернитесь. Право, мне очень неудобно, что же это я напрасно вызывала. Нет уж, давайте-ка попробуем себя приободрить.

Управляющий заулыбался, предполагая, что речь идёт об угощении, а выпить рюмку-другую… Зная, что княгиня без повода распитие вин не поощряет, тут же придумал: «А хоть бы в ознаменование пришедшей зимы и выпавшего снега, отчего же, это всегда пожалуйста». Он вытер бороду, слегка крякнул, предвкушая…

— А почитайте мне для поднятия бодрого духа отчёты недавнего прошлого. Довоенные цифры куда как приятнее.

Чтобы подавить в себе кислое разочарование, управляющий счёл нужным «подпеть» княгине — глядишь, она и перенастроит себя:

— Смею заметить, в народе говорят: выигрыш с проигрышем в одних санях ездят.

— Я бы ответила, что поражения открывают новые пути. Но не буду: увы, не всё от меня зависит. Итак, что там в 1913-м? Да и в 1914-м ещё было благополучно.

— Так вот, послушайте о расходах, многоуважаемая Ирина Ивановна. В области образования…

— Хочу уточнить. В Гомеле тридцать два учебных заведения, из них пять средних, двадцать четыре низших и начальных, три подготовительных, а также несколько еврейских училищ разного типа. И всего ими охвачено… какая часть детей?

— Простите, не могу знать. Завтра…

— Не надо завтра, я вспомнила: примерно пятьдесят процентов гомельских детей. Михаил Семёнович, продолжайте.

— «В 1913/1914 г. на содержание школ употреблено было 3765 рублей; на расходы по детскому летнему лагерю в Хоминковском фольварке — 4130,51 рублей; для борьбы с туберкулёзом — 1000 рублей; для колонии малолетних преступников — 13 000 рублей; на пенсии старухам и единовременные пособия вдовам — 1925,47 рублей; на пасхальные раздачи милостыни — 117 рублей; на дрова для бедняков — 2062 рубля». В то же время Ваши личные расходы, княгиня, составляли всего 1600 рублей…

Слушая, Ирина Ивановна обратила внимание, что голос чтеца напоминал пономаря, и укоризненно пригрозила пальчиком. Михаил Семёнович прекратил чтение, стал блуждать взглядом по убранству кабинета, увидел на краю стола депешу из какого-то ведомства. Княгиня обратила внимание, на чём остановился взгляд управляющего:

— Телеграмма из Главного управления Российского общества Красного Креста, ещё в сентябре 1914-го прибыла. — Решив погасить недоуменное выражение лица Николая Матвеевича, объяснила: — Эти лестные слова… для поднятия настроения. Не сочтите за труд, прочтите.

— С превеликим удовольствием, — поспешил ответить управляющий и бодро зачитал: — «Её Светлости, графине Ирине Ивановне Паскевич-Эриванской, Светлейшей княгине Варшавской. Главное управление Российского общества Красного Креста, заслушав в заседании своём сообщение об открытии Вами лазаретов на 70 кроватей в г. Гомеле и Добруше и о предстоящем в ближайшем времени открытии ещё одного лазарета в Гомеле на 100 кроватей, с принятием на