Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

что вышитое Вами цветным шёлком декоративное панно, представляющее лестницу, увитую цветами, вазу и двух фазанов, удостоено почётной медали Всероссийской художественно-промышленной выставки в Москве в 1882 году. В описях гомельского дворца также вышитые Вами каминный экран, ширма, скатерти.

— Благодарю. Я очень ценю, что для моего панно из пятнадцати элементов на тему «Австралия» рисунки сделаны и Вами, Дмитрий Васильевич.

— Не только мной. Мне очень приятно, что моя скромная особа в это работе стоит рядом с именами таких знатных художников, как особо чтимый мною Николай Маковский.

— Тот, который из семейной династии художников Маковских?

— Совершенно верно. А знаете, Ирина Ивановна, они все представляют Товарищество передвижных художественных выставок.

Григорович не распознал причину смятения княгини при упоминании о художниках-передвижниках и продолжил разговор:

— В каталоге приведено шестьдесят живописных картин различных жанров, в том числе произведения художников Рембрандта, Баччарелли, Грёза, Верне, Айвазовского, Крюгера, Зичи, Суходольского… Немного странно: почему в вашем с Фёдором Ивановичем собрании нет передвижников?

— Понимаете, картины можно читать, словно увлекательную книгу тайных знаний. Или слушать дивную мелодию красок. Душа говорит с душой Мастера. И меня радует, что мы понимаем друг друга. Художников нового времени я увидела ещё в Париже. Импрессионисты. Они не вступают в диалог, они врываются в ваш внутренний мир. Художники-передвижники — те же революционеры. Взбунтовались против классического искусства, против красоты! Этот вихрь перемен разрушает. Революция. Ломка старого? Но несёт ли это новое гармонию?

— Вы правы, новое поколение ищет новые пути, стремится отразить их в искусстве. Лично мне передвижники импонируют, мне близок их конфликт с устаревшими догмами. Это отклик на острейший социальный кризис. Зеркало нашего времени…

— Содержание их работ я умом воспринимаю, но сердце моё молчит. Для меня искусство — это всегда тайна личного переживания. Художники нового времени так всё обнажили… Это уже не тайная исповедь. Они представили всю подноготную. Я не хотела бы иметь такой свой личный портрет. Я стыдилась бы его.

— И чего бы Вы устыдились, дорогая? Добрый всем вечер. — Фёдор Иванович тихо вошёл, присел, плавно влился в дружеский разговор. Своим ответом Ирина Ивановна изменила тему беседы:

— Как бы я хотела не тревожиться! Тревожные мысли даже маленьким вещам придают большие тени.

— Кто-то из великих заметил: «Чем больше человек знает о предмете своей тревоги, тем меньше счастья в нём остаётся», — сказал супруг.

— Надо прислушаться к восточным мудрецам, которые советуют научиться спокойно жить в настоящем, — внёс философские интонации Григорович.

— Вы следуете этому, Дмитрий Васильевич? — лукаво улыбнувшись, спросила Ирина Ивановна.

Писатель развёл руками, своим видом показывая, что названную премудрость осилить не так-то легко. Княгиня понимающе кивнула:

— Я пытаюсь научиться жить настоящим. Понимаю, что надо не строить иллюзий. Только не пойму: где иллюзии, а где надежды.

— Ежели хотите заглядывать в будущее, сначала изучите прошлое, вот как мы это делаем с Дмитрием Васильевичем, составляя каталог художественных ценностей былых эпох, — желая прекратить смутную тему, чётко произнёс Фёдор Иванович.

Глава 21

Дмитрий Васильевич для создания каталога не раз приезжал в Гомель, где попутно написал акварельную работу «Красная гостиная в Гомельском замке». Именно в Красной гостиной и был накрыт стол, чтобы отметить с Дмитрием Васильевичем итоги важного дела.

После первого тоста за успешное завершение работы по созданию каталога (издан в Петербурге в 1885 году) Ирина Ивановна поспешила начать разговор с вопроса, который давно её волновал:

— Дмитрий Васильевич, вы дружны с Достоевским с юности. Но увидеть в этом безвестном авторе талант мало дружеских отношений. Благодаря Вам лет сорок назад в «Петербургском сборнике» были опубликованы «Бедные люди» Фёдора Михайловича.

— Они вызвали такой всплеск чувств! Я среди ночи бегал с этой повестью к Некрасову, Белинскому…

— Надо признать, у Вас недюжинное литературное чутьё. Вы проторили путь от неизвестного автора к читателю, — заметил Фёдор Иванович.

— Да, сейчас Достоевский известен как автор потрясающих романов. «Преступление и наказание», «Идиот», «Униженные и оскорблённые», «Братья Карамазовы»… Я, наверное, не все даже назвала.

— Говорите «литературное чутьё»? Кстати, хочу обратить ваше внимание на некоего студента-медика. Публикуется в московских юмористических журналах. Посмотрим, как сложится его судьба. Я на этого талантливого писателя возлагаю большие надежды.

— Вы нас заинтриговали, Дмитрий Васильевич, кто же он?

— Публикуется под такими забавными псевдонимами, что вы сейчас будете улыбаться: Антоша Чехонте, «Врач без пациентов», «Человек без селезёнки», «Антонсон», «Брат моего брата»…

Ирина Ивановна рассмеялась, а Фёдор Иванович, улыбнувшись, спросил:

— Новый Гоголь? Салтыков-Щедрин?

— Этот Чехонте совершенно ни на кого не похож.

— И всё же как замечательно, что главным занятием в Вашей жизни стала не литература, а увлечение предметами искусства, — отметил Фёдор Иванович.

— Вы — известный художественный критик! Немало усилий прилагаете, чтобы искусство стало доступным более широкому кругу! Содействуете расширению выставок… — вторила ему княгиня.

Супруги Паскевичи переглянулись. С годами у них выработался этот многозначный жест созвучия мыслей. Если раньше они могли говорить, не глядя в глаза друг другу, то сейчас сердцами ценилась благость единодушия, о которой говорили такие взгляды, — пусть они были редки.

— Благодарю, друзья мои, — голос Григоровича потеплел, в глазах появился блеск удовлетворения. — Уверяю, ваше собрание предметов искусства по своей ценности не уступает Юсупову, да и другим коллекционерам Российской империи.

При подготовке каталога заказчик, Фёдор Иванович, никаких ограничений не ставил. Собранные раритеты впечатляли художественными достоинствами и количеством. Разделённые по видам искусств, они были обозначены в семнадцати главах.

— Отчего у вас так много часов? — поинтересовался Дмитрий Васильевич.

Как он и полагал, супруги ответили по-разному.

— Часы напоминают на каждом шагу, чтобы я не тратила время без пользы.

— Многие из них с боем. Вам это не мешает?

— За супругу не скажу. А для меня, — Фёдор Иванович задумался, подбирая слова. — После звуков военных сражений бой часов услаждает слух, наполняет комнаты звуками мирной жизни…

— Благодарю за возможность прекрасно провести время в диалоге с неповторимыми произведениями искусства. Не перестаю восхищаться. Богатейшее собрание! Две тысячи двести сорок девять наименований!

— Для меня коллекционирование — не что иное, как охота.

От Фёдора Ивановича Григорович впервые слышал такую подоплёку страсти собирательства.

— Вы хотите сказать, что человек стал просвещённым, культурным, а страсть охотника в нём осталась?

— Вот именно. И продолжает жить в крови мужчин. И коллекционер, как охотник, выслеживает свою, так сказать, «жертву».

— А потом «трофей» занимает почётное место в коллекции, — улыбаясь, подытожил гость.

Гость воспользовался тем, что Ирина Ивановна вышла и они остались наедине, и осмелился:

— Фёдор Иванович, мы с Вами друзья?

— И откуда сомнения?

— А позвольте мне как старому другу взглянуть на Вашу семейную