Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

— Иван Сергеевич, на сей раз я в Париже исключительно по делам.

— И я даже знаю по какому поводу. В Санкт-Петербурге издан роман Льва Николаевича Толстого «Семейное счастье» в Вашем переводе на французский язык. Мои искренние поздравления! Вы в столице Франции, чтобы познакомить здешних читателей…

Ирина Ивановна заглянула в дамскую сумочку, достала книгу, нарядно завёрнутую в бумагу с затейливыми вензелями и перевязанную муаровой лентою, произнесла извиняющимся тоном:

— Как мне выразить Вам свою признательность за такое внимание к моей скромной особе?

— Книга эта уже имеется в моей библиотеке. Не хватает Вашего автографа. Премного благодарен.

Княгиня, пытаясь придать вопросу более уверенные интонации, спросила:

— И как Вам мой перевод?

— Великолепный, великолепный перевод, — повторял Тургенев. — Я был бы рад, если бы меня так переводили! Ну-с, почин сделан! Вы намереваетесь познакомить с романом читателей Франции. Я буду рад этому способствовать, — потирая руки, произнёс Иван Сергеевич.

— Вы с Полиной Виардо — неутомимые проповедники русской литературы в Европе.

Тургенев вдруг встал, затем вдруг припал на колено, порывисто взял княгиню за руку:

— А у меня к Вам просьба. Очень рассчитываю на Вашу помощь и участие.

Смутившись, Ирина Ивановна поспешила ответить:

— Что Вы, Иван Сергеевич! Конечно! Если это в моих силах.

— Скажу прямо: переведите, пожалуйста, на французский язык «Войну и мир» графа Льва Николаевича Толстого.

Ирина Ивановна даже привстала от изумления. Нет, она тут же присела опять, но дыхание её стало учащённым, а в руках появилась дрожь, будто она целый день много работала пером и очень устала.

Иван Сергеевич выпрямился, испытующе смотрел на гостью:

— Откуда у Вас сомнения?! Вы же уже перевели одно произведение Толстого!

— Иван Сергеевич, дорогой, Вы же мужчина, и Лев Николаевич — мужчина. Я перевела роман Толстого «Семейное счастье». Тема мне близка…

— Всё это отговорки, не более. Вы боитесь взяться за такое масштабное творение?

— Это дерзостно с моей стороны, но… я уже сама посчитала нужным сделать роман «Войну и мир» известным во Франции…

Иван Сергеевич сразу догадался, что его неожиданный смех будет расценён превратно, тут же успокоился и внятно произнёс:

— Ради Бога, простите. Этот истерический смех к Вам не относится. Над собой смеюсь. Трачу столько времени на учёбу стихоплётов, вместо того чтобы уговорить их, неспособных, заняться чем-нибудь другим! Разве я не идиот?! Куда трачу свой опыт и славу! Благодаря Виардо меня уже знают в Европе, в Париже!

— А разве не благодаря Вашему таланту?

— Наивно так полагать, любезная Ирина Ивановна, что перед талантами моментально открываются все двери. Талант — дар Божий. Увы, его недостаточно. Даже хорошему кораблю нужен ветер, который наполняет паруса. Полина Виардо и её супруг Луи накопили обширные связи по продаже книг, по продаже своих и моих переводов Гоголя, Пушкина и других русских писателей и поэтов на французский. Честно признаться, без литературных знакомств переводы моих повестей покупались бы издателями менее охотно, шли бы туго, и моё renommée (репутация) во Франции не оказалось бы на той высоте, какова Вам известна. Чтобы приманить читателей, надо их приучать. Сделать для них привлекательным громкое, но чужое литературное имя непросто. Главное — научиться дружить с издателями и критиками.

Тургенев присел в кресло против своей собеседницы, не спуская внимательного, доброжелательного взора с её лица.

— Признаюсь Вам в истинной причине моей просьбы, — Иван Сергеевич глубоко вздохнул. Продолжил: — Всю жизнь пытаюсь растоптать свою мягкотелость, доказать, что могу быть строгим, настойчивым, сильным. Иногда спорю, ожесточённо, могу позволить себе колкости. Отстаивая своё мнение, бываю грубым. Вот так обидел я и Льва Николаевича. Вы, наверное, слышали о нашей давней ссоре? Нет? Хочу исповедаться о причине моего горячего желания помириться с графом Толстым…

Ирина Ивановна даже не пыталась найти какие-то доводы, чтобы успокоить писателя. Стоило дать Тургеневу высказаться, нащупать опору для душевного равновесия.

— Как Вы знаете, Полина Виардо, сама мать четверых детей, приютила в своей семье и мою дочь, тогда ей было всего восемь лет. — Тяжело вздохнув, Иван Сергеевич продолжил: — Как-то были мы с графом Толстым в гостях у Афанасия Фета. И вот за чаепитием вздумалось мне изливаться в похвалах английской гувернантке, которая привлекла мою дочь забирать худую одежду бедняков и, собственноручно починив оную, возвращать по принадлежности.

— Благое дело, на мой взгляд, — участливо высказалась Ирина Ивановна.

— Вот и я так думал. А Толстой возмутился: «Разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену». По прошествии лет, холодным рассудком понимаю, что он имел право на такое мнение.

— Как и каждый из нас волен думать согласно своему миропониманию.

— Волен думать, но не всё произносить вслух. «Я вас прошу этого не говорить!» — крикнул я тогда Толстому. А он норовил наперекор мне: «Отчего же мне не говорить того, в чём я убеждён?» Пылая злобой, выкрикнул Толстому: «Так я Вас заставлю молчать оскорблением!» Вскочил из-за стола и убежал.

— Будто затмение какое-то. По незначительному поводу два мастера слова не нашли общего языка, затеяли перебранку, наговорили резкостей, — Ирина Ивановна произнесла это мягко, надеясь, что на Тургенева подействует мелодия спокойного женского голоса.

— Этому недоразумению уже полтора десятка лет! Ради Бога, примирите нас!

— Выступить третейским судьёй?

— Дорогая, я Вам предлагаю иную миссию. Ваш перевод романа «Война и мир», моё участие в его издании и распространении здесь, в Париже, будет для Льва Николаевича подарком, который восстановит наши дружеские отношения!

— Вы весьма изобретательны, Иван Сергеевич.

— Так Вы согласны?

— Не выполнить Вашу просьбу равносильно преступлению. Нет уж, если я могу восстановить мир и спокойствие меж вами, надо это обязательно сделать. Вы же оба — гордость русской литературы!

Глава 18

— С днём рождения, дорогая моя сестрица! — поцеловав Ирине руку, радостно воскликнул уже седовласый Илларион.

Адъютанты Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова прошествовали в гостевые покои особняка Паскевичей на Английской набережной и внесли: один — пышную корзину с цветами, а ещё двое — тяжёлую плетёную корзину. Поставили. Щёлкнув каблуками, удалились.

— Ты сегодня в мундире! Как всегда, элегантен, — обратившись к брату, княгиня светло и радостно продолжила: — Илларион, сколько наград украшают твою грудь! Горжусь тобой!

— Полноте, у твоего супруга наград не меньше. Кстати, а Фёдор Иванович дома или…

— Нет. Пока нет. Но обещал быть. Твой приезд — всегда неожиданный подарок.

— Надеюсь, приятный?

— А разве я давала когда-нибудь поводы сомневаться в этом?

— Так ведь всякое бывало…

— Что-то я не припомню, чтобы это «всякое» наносило раны