Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

Было уже десять часов утра, на открытых местах солнце палило нещадно, а ветер поднимал и носил пепел с выжженных мест. Теперь все живое попрячется в чаще. Мы сами тоже решили найти тенистое место, устроиться поудобнее, почитать в прохладе, потом позавтракать и так провести жаркое время дня.

Обойдя погорелое место, мы вышли к ручью и устроили привал в тени могучих гигантов. Вынули из тюков наши кожаные куртки и плащи и расстелили их на траве под деревьями, чтобы можно было сидеть и читать, прислонившись к стволам. Мама достала книги, а М’Кола развел небольшой костер и вскипятил воду для чая.

Ветер усилился и шумел в высоких кронах. В тени было прохладно, но стоило выглянуть на солнце или подставить открытый участок тела горячим лучам, пробивающимся кое-где меж ветвей, как жара сразу давала о себе знать. Друпи ушел вниз по ручью на разведку, а мы лежали и читали. Я ощущал, как прибывает зной, высыхает роса, нагреваются листья и сверкает под раскаленными лучами вода в ручье.

Мама читала «Испанское золото» Джорджа Бирмингема[28] – по ее словам, роман никуда не годился. Я продолжал читать «Севастопольские рассказы» Толстого, в том же томике была его повесть «Казаки» – очень хорошая. В ней был летний зной, комары, лес в разные времена года, река, через которую татары переправлялись при набеге, и снова погружался в Россию того времени.

Я думал, насколько же реальна для меня Россия времен нашей Гражданской войны, реальна, как любое другое место – Мичиган, например, или прерии к северу от нашего города и леса вокруг зверофермы Эванса, и что благодаря Тургеневу я жил в описываемых им местах, как жил и у Будденброков, и лазил к возлюбленной в окно, как в «Красном и черном», и видел, как мы вошли в Париж через городские ворота, когда на Гревской площади, привязав к лошадям, разрывали на части Сальседа[29]. Все это я видел будто собственными глазами. И это меня не вздернули на дыбу, потому что я был исключительно вежлив с палачом, когда казнили нас с Коконасом, и я помню Варфоломеевскую ночь, когда мы ловили гугенотов, и как меня заманили в ловушку в ее доме, и то неподдельное чувство при виде закрытых ворот Лувра или при виде его тела под водой после падения с мачты. И всегда Италия – страна лучше любой книги, помню, как я лежал в каштановой роще, а туманной осенью ходил мимо Собора через весь город к Оспедале Маджоре[30], сапоги, подбитые гвоздями, постукивали по мостовой, а весной случались внезапные ливни в горах, и армейский запах стоял во рту медной монетой. В жару поезд остановился в Дезензано, где рядом было озеро Гарда, а те войска оказались Чешским легионом, когда я был там в следующий раз – шел дождь, а в следующий – мы проезжали там в темноте, а еще в следующий – тряслись на грузовике, а потом ехали еще раз, не помню точно, откуда возвращаясь, однажды я шел мимо него в сумерках из Сермионе. Во всех этих местах мы были в книгах и не в книгах – а где побывали мы, то, если мы на что-то годимся, там сможете побывать и вы. Земля в конце концов разрушается, ветер разносит пыль, все люди умирают, не оставляя следа, если только они не художники, но сейчас и они хотят прекратить работать, потому что они слишком одиноки, их труд тяжел и вышел из моды. Люди не хотят больше заниматься искусством, ведь тогда они будут не в моде, а от вшей, ползающих по книгам, похвалы не дождешься. А хлеб этот тяжелый. И что тогда? А ничего. Я стану продолжать читать о переправе татар через реку, о пьяном старике охотнике, о девушке и о том, какая там природа в разные времена года.

Старик читал «Ричарда Карвелла»[31]. Мы скупили в Найроби все книги, и вот теперь они подходили к концу.

– Я читал это раньше, – сказал Старик. – Но книжка хорошая.

– Я ее плохо помню. Но мне нравилась.

– Очень хорошая. Жаль, что я уже ее читал.

– А у меня хуже не бывает, – сказала Мама. – Ты бы не смог ее читать.

– Возьми мою.

– Какой красивый жест, – улыбнулась она. – Ладно уж, сама дочитаю.

– Бери, тебе говорят.

– Я скоро верну.

– М’Кола, как насчет пива? – спросил я.

– Ндио, – выразительно произнес он и вытащил из ящика, что нес на голове один из туземцев, бутылку немецкого пива, оплетенную соломой, – одну из тех шестидесяти четырех бутылок, что Дэн привез из немецкого магазина. Горлышко бутылки было обернуто серебряной фольгой, а на желто-черной этикетке гарцевал всадник в латах. После ночи пиво еще не успело стать теплым, и, открытое консервным ножом, оно запенилось в трех кружках – тяжелое и густое.

– Мне не надо, – сказал Старик. – Плохо для печени.

– Да ладно вам!

– Ну, так и быть.

Все выпили, но, когда М’Кола открыл вторую бутылку, Старик решительно отказался.

– Пейте сами. Вы его больше любите. А я, пожалуй, вздремну.

– А ты как, Мама?

– Выпью немного.

– Что ж, мне больше достанется, – сказал я.

М’Кола с улыбкой покачал головой.

Прислонившись к дереву, я смотрел, как ветер гонит облака, и медленно потягивал пиво прямо из бутылки. Так это превосходное пиво дольше остается прохладным. Вскоре Старик и Мама заснули, а я вернулся к Толстому и стал перечитывать «Казаков». Замечательная повесть.

Когда они проснулись, мы позавтракали холодным мясом с горчицей и хлебом, открыли банку консервированных слив и выпили третью, последнюю бутылку пива. Потом еще немного почитали и на этот раз все трое завалились спать. Я проснулся от нестерпимой жажды и, когда откручивал крышку у фляжки, услышал фырканье носорога у ручья и треск кустарника. Старик уже не спал и тоже это услышал. Мы молча взяли ружья и пошли на шум. М’Кола нашел след: носорог шел вверх по ручью. Очевидно, метрах в тридцати он почуял нас и сменил маршрут. Из-за направления ветра мы не могли идти по его следам, а сделав крюк, вернулись к выжженному месту, чтобы обойти носорога и, продираясь к ручью сквозь густой кустарник, приблизиться к нему с подветренной стороны. Но носорога не было уже и там. После долгих поисков Друпи отыскал место, где тот перешел на противоположную сторону ручья и