Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

но пока обескураженные ребята добежали до Юры, ему самому пришлось положить из револьвера еще шестерых из десяти арестантов прямо тут, посреди их некогда мирного коридорчика… Когда патроны кончились – живы были только две безобидные институтки, уже лишившиеся голоса со страху, и мамаша, вдруг грозно восставшая от своих еще трепыхавшихся на полу мальчишек. Она подняла окровавленную руку и мертвым взглядом уперлась Юре в лицо: «Проклятье на твой род, – сказала она спокойно. – Проклятье на твой род до четырнадцатого колена». Кто-то из ребят тут же выстрелил в спятившую бабу, она свалилась ему под ноги, а Мотька тем временем успел пригвоздить к стенке штыком выхваченного у кого-то ружья уже вторую институтку, которая смотрела на него огромными, совершенно белыми, выкатившимися шарами глаз и молчала, хватаясь голыми руками за хрустко ворочавшийся в ней штык. Первая колотилась на полу, зажимая перерезанное горло, и никто не торопился ее прикончить. «Хорошо, что у нас с Надей детей нет… А она еще жалеет об этом, дура…» – проскользнула у Юры суеверная мысль; он хотел перевести дух, но никак не мог.

Рядом встал закончивший свое дело Мотька, положил руку другу на плечо.

– Если б не ты… – Он помедлил и повернул к Юрке свое красивое бледное лицо с пасмурными ночными глазами, никогда не блестевшими, будто вырезанными из траурного бархата. – Я тебе тоже одну услугу хочу оказать. Это не всем… – он кивнул в сторону суетившихся в коридоре чекистов. – Могут понять неправильно. А ты вот что…

Мотька быстро сунулся в закуток для дежурного и сразу же появился оттуда с тонким стаканом, на ходу выплескивая из него остатки чая. Сделав несколько шагов, склонился над потерявшей сознание, но еще булькающей институткой, жестко отвел ее судорожные руки от шеи, из которой иногда толкалась алая кровь, подставил стакан под рану, подержал – и вернулся к тяжело дышавшему Юре, протянул:

– Вижу, ты никак не разучишься переживать. Пей. Сердце как каменное станет. Проверено93.

Юра не сопротивлялся – он твердо взял теплый стакан и, выдохнув, выпил уже начавшую густеть кровь до дна – как подогретое молоко, только солонее… Вернул товарищу, встряхнул головой, будто после водки.

– Ну что, легче? – Матвей хлопнул его по плечу и слабо ухмыльнулся: – Только забыл предупредить тебя, друг… С бабами ты по-прежнему сможешь, даже еще лучше, но… Без любви. Навсегда.

– Останови это, Наставник. Ты забыл, что я не Изначальный. Я пока не могу, как вы.

– А мы уже видели все, что надо. Пойдем.

– Скажи… Такое можно исправить на Мытарствах?

– Нет. Он переполнил меру и обрек себя. Люди иногда делают непоправимое.

– Я не про него, я про Надежду. Почему ее не возвращали в тот день миллионы раз, чтобы она превысила свою критическую массу и однажды не пошла к подруге?

– На Мытарство отправляют за содеянное неискупленное и не отмоленное личное зло. А в ее выборе не было зла. Это был просто – выбор.

– А как же Инна? Ведь не злом было убежать от убийцы?

– Ее злом было то, что она обернулась на лестнице, Ученик, и посмотрела на него… так, как посмотрела. Один тот взгляд отразился на сотнях людей – ты знаешь о некоторых, двоих даже видел.

– Благодарю тебя, Наставник, хотя сегодня ты преподнес мне один из самых сложных и тяжелых уроков.

– Рад работать с тобой, Пришедший. Я обещал показать то, что в свое время тебе запретили прозреть самому. Теперь можно, смотри.

Часть вторая

Яко тысяща лет пред очима Твоима, Господи,

яко день вчерашний, иже мимоиде, и стража нощная.

Пс. 89, ст.5

1

Боль имеет цвет – красный. Ярче, чем кровь. Зато у нее нет звука – все тонет в твоем собственном крике, которого ты не слышишь. Боль всех равняет – холопа и дворянина, богатыря и девицу. Раньше он слышал, что именно женщины оказываются более стойкими на дыбе, а мужчины, захлебываясь слезами, рассказывают все, уже когда палачу только делают знак вздернуть пытуемого еще раз… Второе он блестяще доказал, а первое… Хотя Ефросинью94 не пытали – она сама с охотой – еще бы! – предложила извергу и хитрецу Толстому95 рассказать все, что знает, и кого выдала – а кого и оговорила… И его, Михайлу, в числе других. Что с нее взять – рабского звания баба, она царевичу из крепостных Вяземского досталась. И как открыла рот в Тайной Канцелярии с первого дня дознания – так и не закрыла до тех пор, пока не подвела под плаху почти всех, кто окружал наследника Алексея Петровича… Ему, небось, тоже теперь несладко придется – только Михайло об этом уже не узнает. Он сам теперь губитель неповинных: как вырвалось у кого-то из под кнута имя бывшей царицы Евдокии – так за него и взялись круче прежнего – кому, как не ему, секретарю царевича, было из Тироля, а потом и из Неаполя грамоты возить от сына к матери в монастырь и обратно… А имя Степана Глебова96 так само из Михайла и выскочило – мимоходом, уж и не считал он, на каком ударе… Этот несчастный преступлений «противу первых двух пунктов»97 не творил, всего лишь Евдокию бедную приласкал немного – а жизнь его молодую он, Михайло Васильев, Афанасьев сын, языком своим пресек. Потому как тут и к бабке не ходи – плаха Глебову. Если еще не кол98 – с Петра станется Всю Русь облатынил99 ирод, а всем кто за старый обычай стоял – смертушка лютая… Ему, Михайле, хороший палач попался – заботливый: как с дыбы второй раз снял – сразу опять суставы на место поставил, потому как, если сразу не вправить – заплывут плечи с локтями – так навсегда и останутся. Навсегда…

Он усмехнулся: надолго ли?

Сегодня Михайло уже мог даже подниматься кое-как: когда его в несознательности в камору тюремную принесли и брюхом на тюфяк кинули, то раны от кнута сразу густо обложили капустным листом, чтоб затягивались. Неужели опять на пытку поволокут – о чем его еще спрашивать, все рассказал! Даже как Ефросинья в мужеское платье перерядилась, чтобы с царевичем Алексеем Петровичем