Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

было одним из нескольких маленьких тайных счастий Наденькиного детства – наряду, например, с редко-редко обретаемой в тарелке супа настоящей сладкой-сладкой мозговой косточкой. Каждый раз, подходя к лавке, Надя загадывала: если сегодня мне будет довесок, то… – и дальше четко проговаривалась дежурная девичья мечта. Но в этот раз она плохо себя чувствовала и впервые ничего не загадала, а когда вспомнила – то пожалеть не пришлось: довеском ее приказчик не порадовал.

В винную торговлю Наденька вошла уже гораздо более робко, гадая про себя – выглядит ли она распущенной гимназисткой или все-таки уже тянет на взрослую барышню, что вполне может купить вино для праздничных нужд.

– Мне надо шампанского, любезный… – с преувеличенной уверенностью начала она, и молодой развязный приказчик, с насмешливой проницательностью глядя ей в шляпу, зачастил:

– «Вдову Клико» желаете или «Пол Роже́»? А может быть…

– «Помпадур Розе́»! – гордо отрезала она, удачно вспомнив название, прозвучавшее на днях из уст матери, когда та заказывала кухарке пасхальный обед.

– Сию минуту-с, – поклонился он и вскоре вынес бутылку кипучего розового вина…

– Тебе может оказаться понятней, чем мне, Ученик. Видишь ли… Надежда проживет еще более двадцати четырех лет – восемь тысяч девятьсот девятнадцать дней – но среди них почти не будет таких, когда она бы не вспомнила вкуса той косхалвы и шампанского…

– Она тоже поняла, Наставник, что этот день был решающим?

– Да. Почти сразу. Всю жизнь оглядывалась на него и думала: а если бы я не пошла тогда к Наташе – как сложилась бы дальше моя жизнь?

– И как же, Наставник?

– Тоже невесело, но не для стольких людей. Вскоре начнется большая война, потом в той стране произойдет кровавая революция – и опять война. Надежда переболеет тифом и холерой, будет жестоко голодать, ворочать мешки с дровами и гнилой капустой, потеряет от цинги почти все зубы… Мать умрет от пневмонии у нее на руках, а брата расстреляют. Замуж она так никогда и не выйдет, потому что всю ее силу заберут болезни и печаль, а красоты у нее и с самого начала не было. Она станет именно тем, чем быть не хотела – учительницей математики – и посвятит свою одинокую жизнь чужим детям, которые, зато, полюбят ее. В горе она вспомнит и о Церкви, и уж не будет маяться от скуки на службе, попав в незакрытый и непоруганный храм… Проживет она на три года дольше, чем в случае, если пойдет к подруге – и ее застанет на земле вторая большая война. Конца ее Надежда не увидит, потому что по пути в эвакуацию попадет в поезде под бомбежку и погибнет мгновенно, даже не успев понять, что умирает… Если хочешь, можешь взглянуть на нее. Нет, не там – ниже… У подножия северного склона…

В передней фон Бергов счастливая, розовая, как шампанское в хрустальном бокале, наспех застегнутая Наташа, с губами, похожими на маленький растрепанный пион, провожала любимого Жоржика. Он обязался не позже семи добраться с поздравлениями до богатого строгого старика-крестного, имевшего весьма похвальный обычай дарить крестнику на каждый праздник по красненькой91, которую влюбленные планировали завтра же прокутить у Дюка – причем, Жорж уже почти уговорил Наташу взять отдельный кабинет…

– Их любовь тоже плохо кончится, Наставник?

– Я ими не занимался, но давай посмотрим… Нет… Не успеет. Георгий через десять месяцев погибнет в Мазурских болотах 92 от заражения крови – а Наталия умрет почти одновременно с ним – родами… За страдания им будут облегчены Мытарства, и они благополучно пройдут их – каждый с небольшими задержками… Ничего особенного, Ученик. Давай не будем отвлекаться.

– До чего осточертела мне, барышни, эта серая шкура! – небрежно говорил Жорж, интересный темноволосый юноша с быстрыми вишневыми глазами, застегивая перед зеркалом кадетскую шинель и поправляя фуражку так, чтоб она выглядела чуть-чуть более лихо, чем позволялось.

– Потерпи до осени, – нежно одергивая на нем вовсе не нуждавшуюся в том полу, отозвалась Наташа. – В юнкерской черной ты будешь смотреться неотразимо, и я влюблюсь в тебя еще раз…

– И я, чего доброго… – с деланым смехом поддержала Наденька, снимая шляпу и встряхивая своими пепельными, коротко остриженными волосами.

– Сразу видно – пойдешь на Курсы, – одобрительно кивнул ей Жорж.

– А куда еще… – притворно вздохнула она. – Не замуж же…

– Ой, девчонки, совсем забыл! – прыснул вдруг при этих словах кадет, оборачиваясь в дверях. – Я вам сейчас такое расскажу – животики надорвете… В тебя, – он невежливо ткнул пальцем в Надю, – наш Тюля по самые уши врезался. Со мной вчера после заутрени разоткровенничался. А как узнал, что пойду к Наташе… Ой, не могу, умора!.. Замолви, говорит, за меня перед Наденькой словечко, если увидишь! Вот я, считай, и замолвил… Ну что, Надя – может, замуж вместо Курсов, а? А я шафером буду… – он махнул рукой и подтянулся: – Ну все, лечу… А то мой старый хрыч мне за опоздание, чего доброго, штраф назначит… – он шутливо отдал честь и ловко выскользнул на лестницу.

Тюля? Да, Надя помнила его: Юра Тюленев, высокий, мешковатый и неуклюжий, неизвестно как попавший в кадеты юноша – вероятно, родители, особо не задумываясь, просто отправили сына по обычной в их кругу дороге – и в самом деле похожий на грустного тюленя с красочной иллюстрации к статье «Ластоногие» в энциклопедии Граната… Он сидел, откинувшись на диване, в стороне от танцующих, когда праздновали у фон Бергов последнее Рождество, и не сводил с нее слегка раскосых, ярко-голубых глаз… «Ну и дурак, – раздраженно думала она в те минуты, вальсируя с веселым взрослым студентом-естественником. – Если я ему нравлюсь, так подошел бы, заговорил… Что проку пялиться, как баран на новые ворота!»… Но сегодня, когда по спине словно бегали тысячи холодных мышиных лапок, в тяжелом лбу переливалась густая, тягучая боль, а беленькая, крошечная, как шпиц, Наташа и не думала скрывать своей торжествующей радости перед подругой, которую недавно постиг жизненный крах, – сегодня и незадачливый Тюля не казался ей жалким рохлей… А что? Он окружит ее заботой и вниманием, станет баловать, посылать цветы и конфекты, водить в синематограф… А летом покатает на лодке, подержит над ней зонтик в дождь или зной… Но уж никаких поцелуев – хватит, нацеловалась! Чувствуя