Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

маленькая шлюха…» – но у нее, верно, отшибло мозги в те секунды, потому что билась девка уж как-то слишком бешено, зубки так и впились в ладонь – крик был уже где-то близко, даже мычание стало таким громким, что могли услышать… Гадюка, если не хотела – зачем тогда так ходила?! Так двигалась?! Так взглядывала?! Так наклонялась?! Да замолкни же!!!

Он не слышал, а почувствовал рукой среди возни и стонов, как что-то быстро хрустнуло, будто куриное крылышко, какое он, бывало, так любил смачно обгладывать в конце обеда, когда был уже сыт, – и сразу тщедушное тельце обмякло и повисло в его руках, голова девочки запрокинулась. В ту же секунду с легким жужжаньем разошлись двери, и в наступившей тишине с ее русых прядок тихо соскользнула и шмякнулась на пол до тех пор чудом державшаяся замшевая кепка. Вадим задом шагнул на площадку, таща под мышки сползшую вниз добычу, и наружным, еще не спохватившимся умом соображал, как будет поднимать ее на чердак – но некое внутреннее сознание громко подсказывало ему, что все это уже лишнее, и, главное – мгновенно затихла во всем теле только что бушевавшая оглушительная буря…

Он осторожно опустил свою невесомую ношу на каменные плиты – и голова его жертвы случайно попала в золотой солнечный квадрат. Ничего не соображая, он опустился на четвереньки и легонько коснулся одним пальцем неподвижного, еще теплого лба. Сиреневатые веки неплотно закрытых глаз и чуть приподнятые светлые брови делали не успевшее застыть лицо мертвого ребенка особенно беззащитным, словно слегка удивленным: как – уже? Так быстро? А я думала…

– Господи… – прошептал Вадим, и пальцы его инстинктивно потянулись куда-то вверх, сложившись в неуверенную щепоть. – Господи… Ведь совсем дитя… Как же это я… Почему…

Он не видел и не мог видеть, что позади него на площадке находились трое: потрясенная молодая женщина с волосами до пят и залитым слезами белым лицом поднималась с колен, протягивая руки Двоим, молча стоявшим над нею…

– Вот и все, это испытание ты прошла – и… благодари сего Пришедшего. Он в прошлом – один из вас и сумел помочь тебе лучше, чем я… Я был бы рад сказать, что больше ты не будешь страдать, но… Скорей всего, нам еще предстоит встреча – и не одна. Сейчас иди туда… да, туда – выше. Там встретит тебя твой Хранитель и поведет дальше. Ступай…

– Она теперь снова пойдет по Мытарствам, Наставник?

– Да, и ты немало ей в этом помог… Знаешь, Ученик, тебя уже смело можно считать готовым к самостоятельному служению – конечно, под присмотром пока, но… Буду просить об этом Высших. Ты хочешь узнать о работе Встречающих еще что-нибудь?

– Да, Наставник. Ты сказал, что Инна не должна была родиться. Почему же она родилась?

– В свое время, когда я был Хранителем, я не сумел этого предотвратить. В результате, мне пришлось встать ее Встречающим – я сам наложил на себя такое наказание.

– А почему ты… не смог, Наставник? Разве у Хранителя нет полной власти над подопечным?

– Конечно, нет. Мы можем только наставлять и советовать – ну, и ограждать от бед, когда это позволяют Высшие. Но действуют люди лишь по своей воле, а поскольку она у них злая, разум помрачен, а внутренние очи у большинства закрыты… Часто приходится видеть, как твой подопечный упорно стремится навстречу погибели – и ничем его не пронять, не свернуть… Тебе тоже скоро предстоит такое.

– Ты покажешь мне, Наставник, или это запрещено?

– Отчего же нет? Вот тот злосчастный день – за шестьдесят пять с половиной человеческих лет до того, в котором мы с тобой только что побывали… И за три с лишним месяца до их первой мировой войны.

5

В Санкт-Петербурге, в похожем на именинный торт Измайловском соборе, во время пасхальной заутрени стояла липкая сладкая духота – от дрожащих кисточек пламени множества свечей, зеленоватых клубов ладанного дыма и горячего дыхания многочисленных верующих. Гимназистка-семиклассница Наденька уже корила себя за то, что поддалась уговорам набожной Шурочки Ястребовой, пол-Страстной убеждавшей ее, что пропустить церковную службу на Пасху – великий и строго наказуемый грех. Было так жарко и тяжело, что голова под шляпкой чесалась от пота, мягкий французский корсет, недавно выпрошенный у матери под многочисленные, заведомо невыполнимые клятвы, ощущался не иначе как гибридом вериг и власяницы, а новенькие лаковые ботиночки на шнуровке, которыми Наденька так гордилась еще вечером, причиняли, казалось, не меньше страданий, чем знаменитый испанский сапог, который надевали на несчастного благородного Ла Моля83. Она с раздражением покосилась на истово молившуюся Шурочку, чье миленькое, еще не избывшее детской припухлости личико, определенно, выглядело глуповатым, когда подруга восторженно выкрикивала вместе с толпой: «Воистину Воскресе!». Сегодня Надя, вообще-то, обычно любившая эту добрую и безотказную девушку, испытывала к ней самую настоящую неприязнь – происходившую из самой черной зависти, внезапно посетившей в таком неподходящем месте. Дело в том, что Шура честно и по всем правилам отпостилась весь Великий Пост, с трепетом приобщилась Святых тайн в Чистый Четверг – и теперь готовилась простодушно разговеться после заутрени. Дома у Ястребовых – Надя зашла перед службой за подругой на Тринадцатую Роту – стоял дым коромыслом: родители и старшие сестры отправились занимать в храме лучшие места, но сбившаяся с ног принаряженная прислуга еще металась вокруг блестяще накрытого стола… Так что Шурочке через какой-нибудь час предстоял настоящий праздник – с долгожданными лакомствами и подарками, даже лучше, чем на Рождество…

Надя тоже была звана и, разумеется, собиралась пойти, только ничего особенного ей не предстояло – разве что зевать за ночным столом, изо всех сил изображая бодрость. Что ей за радость все эти бесконечные окорока, жирные пироги с гусиной печенью, нарядные пасхи и крашеные яйца – ведь в их доме никакие посты не соблюдались. Надина мама, женщина-врач, после давней смерти мужа воспитывала своих двоих детей в строгости – но отнюдь не религиозной. Она внушала им, что человек обязан быть хорошим сам по себе, не имея над головой вечно занесенной дубинки Божьего наказания. «Кто добр из страха – тот зол», – внушала она Наденьке и Павлику, что был двумя годами ее моложе. Существования Бога она, правда, не отрицала, но смеялась над образом бородатого Мужчины, восседавшего на троне поверх пушистого