Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

Единственным человеком, чье посещение не требовало напряжения эмоций, а, напротив, приносило уверенность и спокойствие, была подруга Верочка. Она относилась к болезни Поленьки без паники и дурных предчувствий, словно роковой диагноз был не страшнее осложнений аппендицита.

Вера Михайловна приносила книги и, раскладывая их на тумбочке, комментировала:

– Это для души, чудные стихи – легкие и одновременно глубокие. Обрати внимание на описание природы, она не просто оживает, а пахнет, звучит. Это детектив, глупый, но захватывающий. Вот мемуары Шульгина, ты их, кажется, не читала. Меня более всего поразило описание разложения в русской церкви накануне революции. А это воспоминания Варенцова. Он был купцом, а мемуаристы из этого сословия – большая редкость, и мы практически не знаем быта и нравов купечества. Что у нас еще? Женский роман. Не читала, но отзывы восторженные. Говорят, позитивен в высшей степени.

Вера Михайловна веселила подругу, зачитывая письма Ксюши, которая уже около года училась в Англии, вела разудалый образ жизни и переписывалась с Верой Михайловной по электронной почте. Ксюшины стиль и слог были очень современны, то есть примитивны и вульгарны. Однако забавны. Ни с кем другим Вера Михайловна не стала бы поддерживать эпистолярные отношения такого уровня, но к Ксюше питала слабость.

– …И далее она пишет: «Сейчас я закладываю с одним индусом. Приобретаю международный опыт. Классно! Жалко, нет в округе приличного негра…» Как тебе это нравится?

– Кошмар! – улыбалась Полина Сергеевна. – Развратная девица.

– Согласна. Но эта девица постоянно выискивает и шлет мне статьи по твоему заболеванию. И даже готова перевести любую, если та заинтересует твоего лечащего врача.

– Милая девушка!

– Милая развратная… – смеялись подруги.

– Как ты справляешься с работой? – спрашивала Полина Сергеевна.

– Никак не справляюсь. – Вера Михайловна не находила нужным скрывать от подруги правду. – На «свято место» прислали доисторическую рептилию, она даже компьютером не владеет. – Вера Михайловна, пародируя, подняла руки и, как пианистка, ударила по клавишам, вскинула руки и пропищала: – Ах, у меня получилась буква «мэ», – еще один взмах, – а теперь буква «сэ». Ой, он завис! Почему он у меня все время зависает? Надо перезагрузить? – И продолжила нормальным тоном: – Зависает, как ты понимаешь, у нее в голове, перезагружать которую бесполезно.

– Как печально, Верочка!

– Общая тенденция, наука чахнет. Помнишь Колесникова? Уехал в Штаты, а Бронштейн – в Мюнхен. Микробиолог Павлова – в Доминиканскую Республику.

– Какая в Доминиканской Республике микробиология?

– Пещерная, наверное, а условия все-таки лучше.

– Утечка мозгов…

– И приток серости, посредственностей. Приличные люди встали на преступный путь, я в том числе.

– Ты берешь взятки или выходишь с кистенем по вечерам?

– Я купила электронную книгу и пиратствую: бесплатно, что есть незаконно, скачиваю интересующие меня книги.

– Авторы тебя простят.

Госпитальные дни, когда Полина Сергеевна по утрам не совершала свой ритуал прихорашивания, можно было пересчитать по пальцам. В те дни она не могла пошевелить рукой и с трудом поднимала веки. Но, чуть окрепнув, доставала косметичку, протирала лицо лосьоном, наносила тональный крем, красила губы.

Однажды медсестра, стоя у штатива для капельницы и ожидая, пока Полина Сергеевна доковыляет от зеркала над раковиной, сказала восхищённо:

– Полина Сергеевна, вы героиня!

– Что вы, Наташенька! Мне никогда в жизни не удавалось заставить себя делать утреннюю зарядку.

Полина Сергеевна отсутствовала дома более полугода. Точнее, между химиотерапиями возвращалась на неделю-две, но чувствовала себя настольно плохо, что в окружающее не могла вникать. Едва набирались силы – снова в клинику. Врачи суеверны, не любят прогнозов на дальнюю перспективу. Но ближайшая радовала – анализы не выявляли метастазов.

Последние полтора месяца Полина Сергеевна провела в реабилитационном санатории, из них тридцать дней вместе с Олегом Арсеньевичем, взявшим отпуск. Она настояла, чтобы муж прошел обследование и получил лечение, следила за его процедурами тщательнее, чем за собственными. Олега Арсеньевича отпустил страх, и лечение очень помогло: нормализовалось давление, исчез тремор, он стал спокойнее, расслабленнее, к нему вернулось чувство юмора. Он строил планы, рабочие и семейные. В семейных почему-то не учитывались Сенька с женой и внук. Когда Полина Сергеевна расспрашивала о них, муж ограничивался одной фразой: «У них всё нормально».

А самые последние две недели в санатории Полина Сергеевна вспоминала потом как эгоистически счастливые. Она выздоравливала, смертельный меч перестал свистеть над ее головой. Она была одна, принадлежала, впервые за многие годы, только себе, никто от нее не зависел, не требовал внимания, поддержки, участия. Полина Сергеевна много гуляла по заснеженному парку. Спала, ела, посещала процедуры, не читала книги, не смотрела телевизор, каждую свободную минуту проводила на воздухе. Прохаживаясь по расчищенным аллеям, вдоль которых высились большие, по-новогоднему картинные заснеженные ели, она много передумала, но не смогла бы сказать, о чем именно. Это было второе рождение, а мысли новорожденного – загадка. Возможно, их вообще нет, только наслаждение – дыханием, движением, фактом своего присутствия на земле.

Муж привез Полину Сергеевну домой, и, когда открылась дверь, она едва смогла сдержать горестный возглас. Дом начинается с запаха. Переступаешь порог и втягиваешь носом родной запах, который ни с чем не перепутаешь, который присущ только твоему жилищу-крепости. В их квартире пахло отвратительно – рыбой, несвежими продуктами, грязным бельем и даже содержимым вовремя не опорожненного детского горшка.

Юся, волнуясь, странно пританцовывала: полшага вперед, шаг назад – боялась расцеловаться со свекровью, как бы не заразиться.

– Ой, здрасьте, Полин Сергевна! Ой, от вас половина осталась.

– Заткнись! – бросил ей Сенька, обнимавший мать с излишней силой.

– Ты меня задушишь! – сказала ему мама. – Здравствуй, Юся! Надеюсь, во мне осталась лучшая половина.

Полина Сергеевна вымыла руки в ванной, стараясь не обращать внимания на царившую там грязь. А ведь к ее приезду наверняка готовились, убирали квартиру. Что же тут раньше творилось?

Она прошла в комнату, села в кресло:

– По-моему, кого-то не хватает. Ах, вот и он!

Сенька принес сына и отдал его Полине Сергеевне:

– Вот твоя бабушка!

Ей снова пришлось сдержать горестный вздох. На щеках ребенка язвы и корки экссудативного диатеза, нестриженые жидкие волосенки лезут в глаза. И пахнет от него не молочным младенчеством, а как во всей квартире – гнилостной конюшней.

– Мой славный, мой