По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Ушиблись? – спросил молодой человек, подавая ей руку.

Нет, она не ушиблась. Но инцидент отвлек внимание от речи. Гул голосов поднялся опять – как гудение мух над сахаром. Николай сел на место. И погрузился в созерцание – то ли красного камня в собственном перстне, то ли разбросанных на столе цветов: белых и восковидных, бледных и полупрозрачных и темно-красных, которые так сильно раскрылись, что были видны золотые сердцевины, а их опадающие лепестки лежали между взятых напрокат ножей, вилок и дешевых бокалов. Затем Николай встал.

– Дамы и господа! – начал он и опять постучал вилкой по столу. На мгновение воцарилась тишина. Через комнату прошагала Роза.

– Ты собираешься сказать речь? – спросила она. – Давай-давай, я люблю слушать речи. – Она встала рядом с ним, приложив ладонь к уху – как военный. Гул разговоров возобновился.

– Тихо! – крикнула Роза. Она взяла нож и постучала по столу. – Тихо, тихо!

Комнату пересек Мартин.

– Из-за чего шумит Роза? – спросил он.

– Я прошу тишины! – сказала она, взмахнув ножом перед его носом. – Человек хочет сказать речь!

Но Николай сел и невозмутимо воззрился на свой перстень.

– Ну, правда же, она просто второе издание старого дяди Парджитера, командира кавалеристов, а? – сказал Мартин, кладя руку на плечо Розы и поворачиваясь к Элинор за поддержкой.

– И горжусь этим! – Роза опять махнула ножом в угрожающей близости от лица Мартина. – Я горжусь своей семьей, горжусь своей родиной, горжусь…

– Своим полом? – перебил ее Мартин.

– Да! – торжественно заявила она. – А вот ты чем гордишься? – Она похлопала его по плечу. – Самим собой?

– Не ссорьтесь, дети, не ссорьтесь! – прикрикнула Элинор, чуть подвинув к ним свой стул. – Они всегда ссорились. Всегда… Всегда…

– Она была злючкой, – сказал Мартин. Он присел на корточки и стал смотреть на Розу снизу вверх. – С тугими косичками…

– И в розовом платьице, – добавила Роза. Она резко села, держа нож вверх лезвием. – В розовом платьице, в розовом платьице, – повторила она, точно эти слова ей что-то напомнили.

– Так начинай же свою речь, Николай, – сказала Элинор, повернувшись к нему.

Он помотал головой.

– Давайте лучше о розовых платьицах, – улыбнулся он.

– Помните гостиную в доме на Эберкорн-Террас, когда мы были детьми? – спросила Роза. – Ты помнишь? – Она посмотрела на Мартина. Он кивнул.

– Гостиная на Эберкорн-Террас… – проговорила Делия. Она обходила столы с большим кувшином крюшона и остановилась перед Розой и Мартином. – Эберкорн-Террас! – воскликнула она, наполняя бокал. Она вскинула голову и на мгновение предстала поразительно молодой, красивой и дерзкой. – Это был ад! – крикнула она. – Сущий ад!

– Да ладно тебе, Делия… – возразил Мартин, подставляя свой бокал.

– Это был ад, – повторила Делия. Она как будто забыла про свой ирландский акцент и говорила совсем просто, одновременно наливая напиток. – Знаешь, – обратилась она к Элинор, – когда я еду на Паддингтонский вокзал, то всегда прошу водителя объехать это место подальше!

– Хватит, – остановил ее Мартин: его бокал был уже полон. – Я тоже ненавидел его… – начал он.

Но тут подошла Китти Лассуэйд. Она держала перед собой бокал, точно жезл.

– Что теперь ненавидит Мартин? – спросила она, встав перед ним.

Какой-то любезный господин подвинул позолоченный стульчик, на который она села.

– Он всегда что-то ненавидел. – Китти подставила бокал, чтобы его наполнили. – Что ты ненавидел, Мартин, в тот вечер, когда у нас ужинал? – спросила она. – Помню, ты меня жутко рассердил.

Она улыбнулась. Мартин с возрастом стал похож на херувимчика: розовый и пухлый, с волосами, зачесанными назад, как у официанта.

– Ненавидел? Никогда, никого, – возразил он. – Мое сердце полно любви, полно доброты. – Он засмеялся, салютуя ей бокалом.

– Чепуха! – сказала Китти. – В молодости ты ненавидел… все! – Она выбросила в сторону руку. – Мой дом… Моих друзей… – Она замолчала и слегка вздохнула. Она опять их вспомнила: мужчин, стоявших в ряд, женщин, державших края платьев двумя пальцами. Теперь она жила совершенно одна, на Севере. – И могу сказать, что мне так лучше, – произнесла она в ответ своим мыслям. – Со мной там только один слуга, чтобы колоть дрова, и все.

Последовала пауза.

– Пусть же он скажет свою речь, – сказала Элинор.

– Да. Давай свою речь! – поддержала ее Роза. Она опять постучала ножом по столу, а Николай опять привстал.

– Он что, собирается произнести речь? – спросила Китти у Эдварда, который придвинул к ней свой стул.

– Единственное место, где риторика теперь практикуется как искусство… – Эдвард сделал паузу, придвинул стул еще чуть ближе к Китти и поправил очки, – это церковь, – закончил он.

Вот потому я за тебя и не вышла, подумала Китти. Как его голос – его надменный голос – оживил образы прошлого! Полуупавшее дерево, дождь, крики старшекурсников, колокольный звон и ее мать…

Но Николай встал. Он сделал глубокий вдох, отчего выпятилась его манишка. Одной рукой он теребил свою цепочку, другую простер в ораторском жесте.

– Дамы и господа! – вновь начал он. – От имени всех, кому сегодня здесь приятно находиться…

– Громче! Громче! – крикнул молодой человек, стоявший у окна.

(– Он иностранец? – шепотом спросила Китти у Элинор.)

– …от имени всех, кому сегодня приятно здесь находиться, – повторил Николай громче, – я хочу поблагодарить хозяина и хозяйку.

– Ой, не стоит! – сказала Делия, проносясь мимо с пустым кувшином.

И опять речь была смята. Наверняка иностранец, подумала Китти, – потому что совсем не стесняется. Николай стоял с бокалом в руке, улыбаясь.

– Продолжайте, продолжайте, – подбодрила она его. – Не обращайте на них внимания. – Она была не против послушать речь. Речи хороши для приемов. Они подстегивают общее настроение. Китти стукнула бокалом об стол.

– Вы очень любезны, – сказала Делия, пытаясь пройти мимо Николая, но он удержал ее за руку. – Однако меня благодарить не надо.

– Но, Делия, – возразил он, не отпуская ее, – дело не в том, что этого хочется вам, этого хотим мы. И это вполне уместно, – он сделал широкий жест рукой, – потому что наши сердца полны благодарности…

Наверное, он сел на своего конька, подумала Китти. Видимо, оратор. Почти все иностранцы – ораторы.

– …потому что наши сердца полны благодарности, – повторил Николай, соединив кончики большого и указательного пальцев.

– За что? – резко спросил чей-то голос.

Николай опять замолчал.

(– Кто этот брюнет? – шепотом спросила Китти у Элинор. – Я весь вечер гадаю.

– Это Ренни, – шепнула Элинор. – Ренни, – повторила она.)

– За что? – сказал Николай. – Вот об этом я и хотел бы рассказать. – Он сделал паузу и глубоко вдохнул, отчего опять растянулся его жилет. Глаза его лучились. Казалось, он полон идущей изнутри благожелательности. Но тут вдруг над