По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Красная Роза, колючая Роза, храбрая Роза, рыжая Роза! – и лепестки веером полетели в полную пожилую женщину, сидевшую на краешке стула. Она подняла голову, вздрогнув от неожиданности. Лепестки обсыпали ее, задержавшись на выдающихся местах ее фигуры. Она смахнула их.

– Спасибо! Спасибо! – воскликнула Роза. Затем она взяла цветок и энергично стала бить им по столу. – Я хочу услышать речь! – заявила она, глядя на Николая.

– Нет-нет-нет, – сказал он. – Для речей сейчас не время. – И сел на свое место.

– Тогда давайте выпьем! – предложил Мартин и поднял свой бокал. – За Парджитер, командира кавалеристов! Я пью за нее! – Он со стуком поставил бокал на стол.

– Ну, если вы все пьете, – сказала Китти, – я тоже выпью. Роза, твое здоровье! Роза – славный парень. – Она подняла бокал. – Но Роза не права, – добавила она. – Сила всегда не права, ты согласен, Эдвард? – Она похлопала его по колену. – Я забыла о последней войне, – пробормотала она себе под нос. – И все-таки, – продолжила она вслух, – Роза имела мужество отстаивать свои убеждения. Она сидела в тюрьме. И я пью за нее! – Китти выпила.

– А я – за тебя, Китти, – сказала Роза и поклонилась ей.

– Она разбила ему окно, – усмехнулся Мартин, – а потом помогала ему разбивать другие окна. Где твоя награда, Роза?

– В коробочке на каминной полке, – сказала Роза. – Ты не выведешь меня из себя в это время суток, мой милый.

– Лучше бы вы дали Николаю закончить его речь, – сказала Элинор.

Сверху через потолок – отдаленно и приглушенно – донеслись первые танцевальные ноты. Молодежь, торопливо допивая остатки из бокалов, стала подниматься и уходить наверх. Вскоре оттуда послышался тяжелый и ритмичный топот.

– Опять танцуют? – спросила Элинор. Это был вальс, – Когда мы были молоды, – сказала она, глядя на Китти, – мы любили танцевать. – Музыка как будто подхватила ее слова и перепела на старинный лад: «Когда была я молода, любила танцевать, любила танцевать…»

– А я терпеть не могла! – сказала Китти, посмотрев на свои пальцы – короткие, исцарапанные. – Как хорошо не быть молодой! Не заботиться о том, что думают другие! Теперь можно жить, как хочешь. В семьдесят лет…

Она помолчала, а потом подняла брови, будто что-то вспомнила.

– Жаль, нельзя начать сначала… – проговорила Китти.

– Мы услышим вашу речь или нет, мистер…? – спросила она, посмотрев на Николая, чьей фамилии она не знала. Он сидел, добродушно глядя перед собой и проводя руками по цветочным лепесткам.

– Что толку? – сказал он. – Никому это не нужно.

Они стали слушать доносившиеся сверху топот и музыку, в которой Элинор все слышались слова: «Когда была я молода, любила танцевать, и каждый парень лишь мечтал меня поцеловать…»

– Но я хочу речь! – повелительно заявила Китти. Это была правда: ей хотелось чего-то освежающего, завершающего – но чего именно, она не знала. Только не прошлого, не воспоминаний. Настоящего, будущего – вот чего ей хотелось.

– А вон Пегги! – сказала Элинор, посмотрев вокруг и увидев племянницу, которая сидела на краю стола, жуя бутерброд с ветчиной. – Иди сюда, Пегги! – позвала Элинор. – Поговори с нами!

– Выскажись от лица молодого поколения, Пегги, – попросила леди Лассуэйд, пожав ей руку.

– Я не молодое поколение, – сказала Пегги. – И я уже произнесла свою речь. Там, наверху; и выставила себя дурой. – Она опустилась на пол у ног Элинор.

– Тогда Норт. – Элинор посмотрела на пробор Норта, тоже сидевшего на полу радом с ней.

– Да, Норт. – Пегги взглянула на Норта через колено их тетки. – Норт считает, что мы не говорим ни о чем, кроме денег и политики, – сообщила она. – Скажи нам, что мы должны делать.

Норт вздрогнул. Он было задремал, убаюканный музыкой и голосами. Что мы должны делать? – мысленно спросил он себя, просыпаясь. Что же мы должны делать?

Он сел прямо. Пегги смотрела на него. Теперь она улыбалась, ее лицо было веселым; оно напомнило ему лицо их бабушки на портрете. Но ему оно предстало иным – таким, каким он видел его наверху: красным, насупленным, как будто Пегги вот-вот заплачет. Правду говорило ее лицо, а не слова. Он вспомнил другие слова, сказанные ею: «Жить по-другому, иначе». Он помолчал. Вот для чего требуется мужество, подумал он: чтобы говорить правду. Пегги ждала ответа. Старики уже судачили о своих делах.

– …Очень милый домик, – говорила Китти. – Там раньше жила сумасшедшая старуха… Ты должна погостить у меня, Нелл. Весною…

Пегги наблюдала за Нортом поверх краешка своего бутерброда с ветчиной.

– Ты верно тогда сказала, – вдруг произнес он. – Совершенно верно. – Верно было то, что она имела в виду, мысленно поправил себя он, верны были чувства, а не слова. Сейчас он ощущал то же, что она. Это все относилось не к нему, а к другим людям, к другому, новому миру…

Престарелые тетки и дядья продолжали судачить над Нортом.

– Как звали того человека, который мне так нравился в Оксфорде? – спросила леди Лассуэйд. Норт увидел, как ее серебристое тело склонилось в сторону Эдварда.

– Который тебе нравился в Оксфорде? – переспросил Эдвард. – Мне казалось, в Оксфорде тебе не нравился никто… – И оба засмеялись.

Пегги все смотрела на Норта и ждала, что он скажет. А он следил за пузырьками в бокале, опять чувствуя, что у него в голове затягивается узел. Ему хотелось, чтобы существовал некто бесконечно мудрый и добрый, способный думать за него, отвечать за него на вопросы. Однако молодой человек с покатым лбом исчез.

– …Жить по-другому… иначе, – повторил Норт. Это были ее слова, они совсем не выражали то, что он хотел сказать, но он должен был использовать именно их. Теперь я тоже выставил себя дураком, подумал он, и по его спине пробежало неприятное ощущение, как будто по ней полоснули ножом. Он прислонился спиной к стене.

– Да, это был Робсон! – воскликнула леди Лассуэйд. Ее трубный глас прогремел над головой Норта.

– Как же все забывается! – продолжала она. – Ну конечно – Робсон. А его дочь, которая мне тоже нравилась, звали Нелли. Она собиралась стать врачом?

– Умерла, кажется, – сказал Эдвард.

– Умерла, правда? Умерла… – Леди Лассуэйд помолчала. – Так, я хочу, чтобы ты произнес речь, – сказала она, повернувшись к Норту.

Он чуть отодвинулся. Хватит с меня речей, подумал он. В руке он по-прежнему держал бокал, до половины заполненный желтой жидкостью. Пузырьки перестали всплывать. Вино было прозрачно и неподвижно. Спокойствие и одиночество, думал Норт, тишина и одиночество… только в этом состоянии разум может быть свободен.

Тишина и одиночество, повторял он про себя, тишина и