Чарман-ага - Реджеп Алланазаров

И все это, братец, крепко усвоили колхозники нашего села Душак. Принялись они работать, не различая дни и ночи, не считаясь ни с голодом, ни с усталостью. Почти все, что зарабатывали, тоже отдавали фронту. Девушки и женщины с работы возвратятся, темно уже, так они зажгут светильник дымный — сами же смастерили, бутылочку из-под одеколона керосином налили, фитиль заправили — и давай вязать из шерсти варежки да носки для бойцов. Каждый помогал фронту чем мог. Ну, а у меня в хозяйстве были в то время свои овцы и козы, пять-шесть коров. Пока на границе служил, каждый месяц шло мне жалованье. Если у кого привычка кутить да пропивать заработанное — ничего бы, конечно, не осталось. Но у меня даже в мыслях не было подобного, так что на книжке поднакопилось денег…

Посовещался я тогда с женой, говорю: человеку хватит одной кошмы да одеяла. Продадим что найдется в доме ценного, соберем денег и отдадим для фронта. А жена и говорит: если так, то я и халатом укрываться могу, а кошму давай тоже продадим. Только бы врага одолеть, да чтоб все вернулись домой невредимыми, и наш сынок тоже.

Собрали мы шестьдесят тысяч рублей. Повез я их в Каахка, в банк. Попросите, говорю, пусть на эти деньги построят танк. Взяли у меня деньги, выдали квитанцию… Оразнабат, ну-ка, принеси, покажи!

Седоволосая женщина протянула мне пожелтевший листок бумаги.

…Получено от Ханова Л., председателя Душакского аулсовета, из собственных сбережений 60 тыс. рублей на постройку танка, перечислено на счет № 350. Подпись. Печать.

— Танк, построенный на мои деньги, был передан в мотомеханизированный корпус генерала Рыбалко. В составе корпуса танк участвовал во многих сражениях и наконец дошел до Берлина. Вот его-то и установили там на постаменте славы. Ну, а на броне — мое имя, это верно, братец. Вспомню и как будто душой молодею… Ту помощь фронту, что я оказал, высоко оценили наша партия и правительство, — после этих слов он поднялся и показал мне сперва благодарственную телеграмму Верховного Главнокомандующего Сталина, потом ордена и медали, полученные в годы войны и позже.

— А в сорок шестом году, — продолжал он, — маршал бронетанковых войск Рыбалко пригласил меня в Москву, на праздник Дня танкиста. Товарищ Рыбалко тогда познакомил меня с руководителями нашей партии, государства. Вот, говорит, человек из Туркменистана, который в годы войны очень нам помог. А когда я собрался уезжать, он сказал: "Дарю вам легковую машину, будете ездить на ней". — Лучше бы, — говорю, — грузовую". И рассказал ему про наши колхозные заботы. Просьбу мою уважили. Возвращаюсь домой — у ворот новенькая полуторка. Ну, я ее сейчас же отдал колхозу. Ведь нужно было поднимать хозяйство.

"Нужно было поднимать хозяйство…" До сих пор звучат у меня в сердце слова старого коммуниста. И не верится, что этот человек, столько переживший, так много сделавший для счастья и славы народа, уже перешагнул восьмой десяток. Нет, взять хоть характер, хоть речь, хоть осанку — он по-прежнему молод. Да ведь и верно: народ не дает состариться своим славным сынам. Ибо слава о них не умолкает…

Перевод А. Зырина

Дочь скупого

Звезды уже погасли, небо начинало светлеть. Проснулись люди, и через некоторое время потянулась живая вереница из колхозников, спешащих занять свои рабочие места. Вскоре заурчали моторы, начался обычный трудовой день.

В то же самое время на окраине села проснулся и Селим-сырных, что значит Селим-скупой. Торопливо нахлобучил изрядно помятый тельпек, быстрыми движениями напялил халат, окинул взглядом сладко посапывающих во сне детей, снял с печки тунче с теплой водой и вышел во двор.

— Вай, уже день на дворе, — произнес вслух встревоженный Селим-ага и заспешил к загону с овцами. Хозяин лихорадочно начал пересчитывать их. "Одна, две… пять", — при этом он загибал пальцы на руках. Некоторое время постоял молча, пристально рассматривая скотину, затем начал ощупывать каждую овцу в отдельности.

"У кой-каких будет двойня, а тройни, видно, не принесет ни одна", — с сожалением подумал он. "Эх, не надо было мне дураку продавать годовалую, она-то обязательно меня порадовала бы тройней!"

С недовольным видом Селим-скупой обошел вокруг овчарни и заглянул к верблюдице. "Самое малое месяца через три-четыре разрешится", — повздыхал он и пошел обходить двор дальше. Затем вывел корову, привязал ее к колу во дворе и громко крикнул:

— Мурча, эй, Мурча!

Из дверей дома показалась высокая сухопарая женщина с заспанным лицом. Протирая глаза, она что-то хотела сказать мужу, но тот ее опередил:

— Где подойник? Неси живее!

Нурча спросонья не могла быстро сообразить, некоторое время она стояла в растерянности, но грозный вид мужа заставил ее вернуться к действительности. Нурча моментально кинулась за подойником.

Селим-ага увидел, что около их ворот остановилась легковая машина. За рулем "Москвича" сидела миловидная женщина — колхозный агроном.

Селим-ага почти подбежал к воротам и с ходу начал канючить:

— Гозель, голубушка, как я тебя ждал вчера, да и не дождался… На толкучку бы надо было съездить…

— Опять полотенца продавать, да? — нахмурившись спросила Гозель.

— Да… Да, конечно же, Гозель-джан. Вся надежда на твою машину, ведь пешком не добраться…

А дело было в следующем. Перед денежной реформой в 1961 году Селим-сырных, испугавшись, что потеряет целое состояние — "если за десять рублей будут давать только один рубль", — решил срочно все свои сбережения обратить в товар. "И при новых деньгах товар останется товаром, уж его-то я продам по старой цене", — размышлял Селим-скупой и поспешил с этими радужными мыслями в универмаг. Но тот был, к несчастью, закрыт на переучет. Селим-ага опрометью помчался к чайхане, где рядом был маленький филиал от универмага. В магазинчике торговали всякой всячиной: здесь можно было найти и столярный, и слесарный инструменты, и мыло, и гвозди, кой-какую посуду и в том числе полотенца. "Вот что никогда не потеряет своей цены", — обрадовался Селим-скупой, восторженно глядя на кипы полотенцев. "Сейчас каждый чистюля, как же обойтись без них!" И недолго думая, закупил двадцать кип полотенцев. Но Селима-скупого ожидало новое разочарование. Рухнули планы, как карточный домик. После денежной реформы эти полотенца стоили копейки, и никто в них не нуждался. При желании каждый мог купить такой же товар и в магазине. Каждый раз возвращался Селим-ага с толкучки, не продав ни единого полотенца.

— Ладно уж, отвезу вас до центра, а там сами доберетесь