Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

Радуга-то, смотри, с одного красного цвета. Видал? Во-от. А черемуха ноне как цвела! На нее завсегда урожай перед бядой бывает, я так и знала... Я говорила, так оно и вышло, бяда-то и пришла.

— Да ты скажешь, старая, в чем дело?

— А чо говорить-те, война, деточки, война!

Мы пошли домой, отец надеялся, что, может быть, бабка что-нибудь напутала. Дома сразу радио включили, оно играло марши разные, мы немножко успокоились: что с этой Федоренчихи возьмешь, если из ума выжила? Но тут дядя Петя со двора пришел и тоже сказал, что, действительно, немцы нарушили договор, сам товарищ Молотов по радио выступал.

Вот так неожиданно окончилось для нас лето. То есть, оно, конечно, продолжалось, но нам сразу стало как бы не до него.

Дядя Петя, ничего не сказав домашним, на другой же день побежал в военкомат и подал заявление с просьбой немедленно отправить его на фронт.

Мы провожали дядю, сидели во дворе военкомата, мать удивлялась, что все в обмотках, а дядя — в сапогах. Дядя показал себе на левую руку, потом на ноги:

— Вот здесь были часы «Омега», теперь их нет, зато есть сапоги.

— Сдурел,— сказала мать,— тебя ж должны одевать бесплатно.

— Чтоб я, потомственный казак, ехал на войну в обмотках?!

В этот момент во двор военкомата вбежала Верка, а за ней еле поспевали старики Прасковьевы.

Касьяновна в ноги дяде Пете бухнулась:

— Касатик! Отговори девку, не губи! На хронт за тобой собралась!..

Верка юркнула в дверь к комиссару, а дядя насупился:

— Нужны мне теперь невесты, как медведю салфетки. Чего доброго, еще Банковская с ружьем прибежит.

Распростились мы с дядей, а Верку не взяли, сказали — пусть пока на курсах медсестер поучится.

Отец после отъезда дяди стал мрачным, задумчивым. Ему дали броню на производстве, как незаменимому мастеру. Но вот и Зубаркина, и Богохвалова мобилизовали, остался он с Быниным и Штаневичем. И хотя ему уже за сорок и не очень он здоров, душа у него, видимо, болела, стыдно ему было дома находиться, когда другие люди и его бывшие сослуживцы уже воевали.

А тут Андрон еще душу мотал. Пришел раз вечером, попросил по секрету поговорить. Ушли они в спальню. Андрон очень хитро к нему подъехал: сначала показал отцу свое золото — кольца там разные, рубли старинные и золотой песочек. Показал и говорит — сколько, мол, это все приблизительно может стоить?! Потом намекнул, что близится трудное время, возможно, карточки на продукты введут. А затем сказал, что у него когда-то язва была, но теперь, перед войной, как назло, совсем рассосалась, то есть болеть — болит, да на рентгеновском снимке ее не видно. Отец удивился: какое отношение язва к золоту имеет? Андрон объяснил: пусть отец немножко золота возьмет, а остальное отправит Софрону; а тот пускай пришлет рентгеновский снимок с хорошей язвой и напишет справку, что эта язва гражданина Штаневича. Отец на людей кричать не умеет. И в этот раз он голоса не повысил, а, наоборот, тихо, очень тихо сказал Штаневичу:

— Поди вон!

Тот испугался, убежал, потом к нам в окно из своего сада заглядывал и говорил матери:

— Вы скажите Коле, что я пошутил, понял-нет? Я его проверить хотел, поняли?

Мать сказала, что если Андрон еще заглянет, то она его пестом ударит. Штаневич заглядывать перестал.

Несколько ночей отец с матерью почти не спали. До меня из их комнаты долетали обрывки разговора

— Подумай, у тебя ребенок...

— И у других дети.

— Но ты пожилой. Больной, Специалист. Раз оставили, значит — надо.

— Не могу больше ни одного дня так жить...

Из спальни до меня донеслись рыдания матери. Утром они с отцом не разговаривали, у обоих под глазами появились черные круги. Так продолжалось с месяц. А потом они вроде повеселели. Мы сходили в фотографию, снялись все вместе втроем. И на другой день пошли в тот же двор, где провожали дядю Петю.

Отец отказался все-таки от брони. Как больно, грустно было смотреть в его лицо последний раз. Хотелось получше запомнить. Хотелось заплакать, но было нельзя. Мать плакала, а мне вместе с отцом приходилось ее успокаивать.

Потом мы долго торопливо шагали за строем мобилизованных до станции.

И вот на вокзале он отдал матери свои музыкальные часы, на крышке которых выгравированы три большие буквы «Н», что означает Николай Николаевич Николаев.

— Если что, Кольке отдашь, но только когда он сам станет Николаем Николаевичем, чтобы, значит, всем трем «Н» полностью соответствовал...

Мобилизованные быстро погрузились в красные товарные вагоны. Паровоз длинно загудел, и эшелон тронулся. Мы с матерью побежали за вагоном, но поезд нас сразу же обогнал. Было видно, что из открытой двери уезжавшие махали нам руками, но где там руки отца — разобрать уже было невозможно. А потом и