Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

означают слова «близкий человек»? Это тот, кто знает о тебе неприглядное. Тот, кто все равно остается. В этом смысле, как и во многих других, Елена была мне ближе деда и бабушки, ближе дяди и самого отца. Она не скрывала меня и не игнорировала, не появлялась один раз, чтобы потом навсегда исчезнуть – она всегда была в кабинете на втором этаже, за дверью, где на светло-бежевой табличке сияет золотое слово «завуч». Она была там, среди гор неразобранных бумаг, толстых папок-скоросшивателей, книг и старой громоздкой техники.

Я еще раз осматриваю все диски Елены. На рабочем столе – постановления Министерства образования, «Искупление» Макьюэна, беспорядок. На диске D – разложенные по папкам книги и фильмы. Есть еще диск E. Я совсем забыла, что это значит. Кликаю. Со щелчком, какой бывает в красивых старых детективах и детских фильмах о приключениях, открывается дисковод. Мне совсем не приходило в голову, что он будет в Еленином ноутбуке. Вот уже месяц как я спрашиваю всех подруг, у кого можно посмотреть Еленины диски. Тринадцать дисков и одна VHS-кассета лежат в моей большой черной сумке рядом с прокладками, ключами и кошельком, и я повсюду вожу их с собой.

Я вынимаю диски из сумки и поднимаюсь с ними в кабинет. Зеленая обертка первого диска никак не подписана. Компьютер отказывается его читать: сначала жужжащий звук нарастает, как нужно, а потом внезапно прекращается. Раздается несколько скрипов и постукиваний: диск вращается внутри. Затем дисковод повизгивает, словно машина, которую пытаешься завести, и замолкает окончательно. То же самое происходит и со всеми остальными дисками: «Греция, 2014», «Турция», «Друскининкай, Болгария, Вильнюс, 2013», «Вена, Флоренция, Рим, Венеция, Прага» и «Германия» отправляются на полку. Некоторые дисковод просто возвращает, некоторые открывает, чтобы показать, что там нет никаких файлов, а некоторые подолгу крутит внутри себя, и я сама нажимаю боковую круглую кнопку, чтобы это прекратить. Диски выходят горячими, как блины.

Несмотря на то, что диски оказались не в порядке, у меня не хватает духу их выбросить. Мне кажется, что вернее всего человек живет в своем мусоре, в аберрациях, не выдерживающих посмертный разбор вещей. Я складываю Еленин мусор на своем чердаке, и это то же самое, что писать эту книгу.

Чемодан

В Елениной спальне я нашла старый запертый чемодан. Взвесила его в руках, пытаясь понять, есть ли что-то внутри, но он был не слишком легким и не слишком тяжелым. Я еще раз заглянула на верхнюю полку шкафа, проверила шуфлядки для белья, прикроватную тумбочку и содержимое стоящих на ней ваз и шкатулок. Ключа нигде не было. Я поставила чемодан на место и вернулась в гостиную перебирать выпуски «Иностранной литературы». Спустя несколько часов, просмотрев шкафы в коридоре и кладовке, я вновь взялась за чемодан. Сначала попробовала подковырнуть замок своим домашним ключом, но скважина была слишком маленькой. Потом ударила чемодан о деревянный подлокотник дивана, надеясь, что язычок замка окажется хрупким и слабым. Ничего из этого не подействовало. Чем дольше я не могла открыть чемодан, тем сильнее мне этого хотелось. Наверное, там будет самое главное, думала я. Ее роман. Или стихи. Или удивительные тайные письма.

Распалившись, я налегала на чемодан все более упорно. Наконец я нашла положение, в котором можно было просунуть ключ между створками. Я дергала ключом, расширяя щель, просунула туда пальцы одной руки, потом второй. Потянула в стороны.

Чемодан с треском раскрылся.

Внутри оказались старые летние платья и пара купальников.

Тирамису

После выпускного я впервые оказалась у Елены в гостях. Я нервничала, поэтому смотрела по сторонам украдкой. Меня впечатлило, что чай подан в гостиную – в моей семье все комнаты использовались для сна, и гостей обычно приглашали в большую кухню. Почти у всех моих друзей было так: в каждом помещении спал кто-то из членов семьи, но в самой большой комнате днем создавали видимость «зала» – прятали постельные принадлежности, складывали диван и убирали личные вещи. Родители моих подруг спали на раскладных диванах, пока их дети не вырастали. У многих в квартирах кроватей не было вообще – только эти раскладные диваны и кресла, угловые тахты и оттоманки. У Елены тоже было так – один диван, всегда разложенный, в спальне, другой, на котором спала я, оставаясь на ночь, в гостиной. Но ее гостиная не просто притворялась, как у других, – было заметно, что здесь действительно сидят за книгой, пьют чай, листают журналы. Я привыкла стыдиться себя, бедности и странности своей семьи, но Еленин зал вызвал во мне смущение не только поэтому. Я впервые в жизни задумалась, что все это может быть по-настоящему: интеллигентность, внимание к деталям, быт, исполненный красоты и не связанный при этом с большими деньгами.

Тамара, Еленина мать, вышла поздороваться и вернулась в спальню, а мы с Еленой остались в гостиной. Я принесла ей книгу Веры Полозковой – другой современной поэзии я тогда не знала, а мне хотелось подарить Елене что-то такое, что не было связано со школой, что относилось скорее к моему времени, чем к ее. Просторное кресло, в которое меня усадили, слегка опрокидывало назад, засасывало вниз, и я ощущала неловкость. Елена подбадривала, просила не молчать: «Я тебе больше не учительница». В конце вечера она подарила мне небольшие настольные часы в виде яблока. Они были выточены из оникса – круглый циферблат посередине, золотистые листик и веточка наверху.

Сад жизни оказался куда более сложным местом, чем виделось мне после выпускного. Редкие люди прогуливаются по нему, наслаждаясь прекрасными цветами и тенью больших деревьев. Остальные выпалывают сорняки, сажают, поливают, обрабатывают, ждут, часами стоят на солнце, согнув ноющие колени, потирая больную спину, чтобы вырастить несколько прекрасных ростков, получить новый вид, который так нужен.

Елене нравилось, когда я отвечала пространно и долго, но последнее слово всегда было за ней. Она подытоживала и оценивала сказанное. От этих резюме у меня оставалось чувство непонятости – что-то исчезало, что-то, напротив, начинало звучать уверенно и определенно. Я не узнавала себя в ее изложении – как, наверное, и Елена не узнала бы себя в этом тексте.

Я не умела выдержать эту двойственность: Еленин тонкий ум и ее же страсть к обобщению и краткости. Много раз, сидя в Елениной гостиной, я думала: чего же ты от меня хочешь? Было ясно, что разговором всегда владеет Елена, а мне остается только разгадывать его правила, осторожно ощупывать заградительные системы, которые расставлены