Музей неудач - Трити Умригар

в своем голосе заискивающие нотки и проклял себя, что сдался так быстро. Но был ли у него выбор? Скоро ему уезжать, а за такой короткий срок он не сможет найти никого, кому можно поручить ежедневную заботу о Ширин. Все его знакомые, кроме Рошан, работали полный день. А Первез — племянник его отца: немыслимо нарушать слово после того, как уже пообещал ему квартиру.

— Ладно, довольно, — сказал Первез, поглядывая на Рошан. — Хватит ныть, ешь. Мы тоже дали Реми обещание, разве нет? Ты сама много раз говорила, что мы обязаны ему всем хорошим, что теперь у нас есть! Без Реми мы до сих пор жили бы в той убогой комнатушке в Андхери! А я бы прозябал в банке. — Первез глотнул пива. — Знаешь что, кузен? Я удивлен, что ты так заботишься о матери. В прошлый раз тебе не терпелось уехать.

Реми заставил себя взглянуть Первезу в глаза.

— Знаю, — пробормотал он, — но я не думал… я… мама сейчас так слаба и беспомощна.

Он уставился на скатерть, пытаясь совладать с эмоциями. А когда поднял голову, поймал на себе сочувственный взгляд Рошан.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала она и взяла вилку. — Всегда лучше… не копить прошлые обиды.

— Спасибо. Я тоже рад, что приехал. — Реми вдруг ощутил прилив благодарности к Моназ, хоть и не знал, чем закончится их история. Если бы не она, он не оказался бы в Индии как раз в тот момент, когда мать в нем нуждалась.

— Знаешь что? — сказала Рошан. — Поспи завтра подольше, а я утром поеду в больницу и сама навещу Ширин.

— Не надо, — ответил Реми. — Пока я в городе, я могу ходить к ней каждый день.

— А скоро ты уедешь?

Он замялся.

— Наверно, на следующей неделе. Я взял билет с открытой датой, но сейчас высокий сезон, свободных мест мало. И я бы хотел, чтобы мама выписалась и обустроилась дома до моего отъезда.

— У тебя уже круги под глазами, — заметила Рошан. Эта женщина не стеснялась говорить правду. — Отдохни завтра. Я поеду в больницу к десяти. Сменишь меня после обеда. Ладно, хватит с нас уже этих дукх-дава, поговорим о чем-нибудь повеселее!

Реми улыбнулся, услышав от Рошан старомодное выражение дукх-дава, иносказательно обозначавшее грустные разговоры, а буквально — лекарство от недуга. Правда, в переводе на английский оно теряло юмористическую окраску.

«В переводе многое теряется», — подумал он. За последние дни он испытал такой спектр эмоций, который не смог бы описать даже Кэти, знавшей его как никто другой. На миг он задумался, не рассказать ли Первезу и Рошан об истинной причине его приезда, но тут же отмел эту мысль. Еще не хватало, чтобы Рошан ежедневно справлялась о ситуации с Моназ. И чтобы родственники совали свой любопытный нос в его дела или жалели его, если все снова пойдет не так.

Глава тринадцатая

Наутро в дверь постучали. Моназ стояла в коридоре, прислонившись к стене. По глазам было видно, что она недавно плакала.

В этот раз Реми впустил ее молча; она, заламывая руки, села на то же место на диване, что и вчера. У него упало сердце. Весь ее вид свидетельствовал о том, что она мучается, не в силах принять решение.

— Пить хочешь? — дежурно спросил он.

— Воды, если можно.

Он открыл холодильник, чтобы налить ей холодной воды, но в последний момент решил угостить ее апельсиновым соком, который Хема выжала для него вчера. Моназ взяла стакан без возражений, будто сама забыла, что попросила другое. Сделала глоток, а Реми сел рядом и посмотрел на нее.

— Это вы его переубедили, дядя? — наконец выпалила она.

— Что?

— Гаурава. Вы ему внушили, что надо просить меня отказаться от ребенка?

Реми тяжело вздохнул. Эта девушка и ее многострадальная личная жизнь порядком его утомили. «Твой Гаурав — самовлюбленный козел, — хотелось сказать ему. — Ты что, сама не видишь, что будешь с ним несчастна?»

Вместо этого он произнес:

— Моназ, ты не спрашивала себя, зачем Гаурав захотел со мной встретиться? Он все уже сам решил. Он не хочет жениться, дорогая.

Моназ разрыдалась, а ему стоило больших усилий остаться на месте. Он был один в квартире с девчонкой, чье сердце разбили. Любое проявление доброты с его стороны могло быть расценено неправильно, даже сочувственное похлопывание по плечу. Если бы Реми остался в Индии, он бы не колебался и обнял девушку, которая по возрасту годилась ему в дочери. Но жизнь в Америке обострила его чувствительность к личным границам и сексуальным намекам. Он представил, как отреагировал бы Джанго на его смятение: наверняка бы расхохотался, покачал головой и сказал: «Вы, американцы, совсем с ума посходили. Куда ни плюнь, везде вам мерещатся домогательства». Реми не двинулся с места и лишь тихо проговорил:

— Мне очень жаль. Понимаю, как тебе больно.

— Зря я рассказала ему про вас и усыновление, — сетовала Моназ сквозь всхлипы. — Я люблю его! Я была так счастлива, когда он ко мне вернулся.

Реми открыл было рот, чтобы возразить, напомнить, что они с Гауравом почти не знакомы и Моназ никак не может любить этого надменного самовлюбленного нарцисса, который только и может, что причинять ей боль. Но он осекся, вспомнив, что́ всегда говорила жена: «Любовь — это химия. Или она есть, или ее нет». Он вспомнил, что было с ним самим, когда он впервые увидел Кэти: у него перехватило дыхание, будто его ударили в грудь. Ему повезло, что Кэти ответила взаимностью. А Моназ не повезло.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Ты еще найдешь того, кто тебе подходит, обещаю.

— Как, дядя? — горько спросила Моназ. — Мы же в Индии! Здесь никто не женится на девушке, родившей вне брака!

Реми заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Есть еще один вариант.

— Вы все еще хотите усыновить моего ребенка? Вы готовы мне довериться? После всего, что я сделала?

Он пожал плечами. Доверял ли он девушке, которая сидела напротив и заливалась слезами? Нет. Но у него не было выбора. А у нее — тем более.

— Возможно, я — твой лучший шанс, а ты — мой, — сказал он и почувствовал, что это чистая правда. В тот момент он пожалел, что Кэти нет рядом. Будь она здесь, Моназ без колебаний позволила бы им усыновить ее ребенка. Кэти излучала спокойную уверенность, которая непременно впечатлила бы девушку. Увы, сейчас нужно было справиться одному. Реми чувствовал, что его усилий недостаточно. Он знал, что станет хорошим