Музей неудач - Трити Умригар

— Конечно, — он провел рукой по густым волосам. — Вы должны меня понять, дядя. Мне всего двадцать один. Я не готов остепениться. Вся моя жизнь будет разрушена, если у меня появится такая обуза!

— Тогда в следующий раз предохраняйся.

Гаурав поморщился, помолчал минуту и спросил:

— Ну что, дядя, так вы заберете ребенка в Америку?

— Возможно. Надо поговорить с женой. И с Моназ, само собой. Но я попрошу адвоката составить подробный и строгий контракт, где будет прописано, что ты отказываешься от всех прав.

Поняв, что все, возможно, пойдет по его плану, Гаурав начал вести себя по-другому.

— Ладно, ладно. Делайте что должны, дядя. Вот только об одном попрошу: мои родители не должны ни о чем узнать.

«Они и не узнают, — подумал Реми. — Если мы усыновим ребенка, ты больше никогда о нас не услышишь».

— А что ты скажешь Моназ? — наконец спросил Реми. — Она… кажется, она думает, что любит тебя.

— Ох, вот ведь ненормальная. Преследует меня с тех пор, как узнала о беременности. Если бы я раньше понял, что это случилось, дал бы ей денег на аборт.

Реми почувствовал, что нужно срочно уходить, иначе он не сможет больше скрывать отвращение к этому мерзавцу или скажет что-то такое, из-за чего Гаурав вдруг откажется от своего решения. Он встал, вынул из бумажника несколько купюр, проигнорировав предложение Гаурава заплатить по счету, и оставил деньги на столе.

— Можешь заплатить за кофе, — сказал он, — а это будут чаевые.

Как он и предвидел, Гаурав подметил:

— Многовато как-то.

— Да нет, — сказал Реми. — Мне по карману. — Он повернулся, собираясь уйти, но добавил напоследок: — Ты должен сам сказать обо всем Моназ. Это твоя ответственность, понял? Будь с ней помягче. Ты и так ей жизнь испортил. Слышишь?

Он дождался ответа Гаурава. Тот кивнул и угрюмо пробурчал:

— Ладно.

Только тогда Реми заметил, что все это время задерживал дыхание.

— Хорошо. Если Моназ захочет отдать ребенка на усыновление, это будет ее выбор. Но насчет контракта я не шучу. Без контракта я в этом участвовать не буду. Слышишь?

Гаурав кивнул. Вся его прежняя самонадеянность испарилась.

Реми запретил себе ему сочувствовать.

— Продумай разговор с Моназ заранее, — велел он. — Будь деликатен. Она любимица семьи. — Он выпрямился. — И моя тоже. Ты же сам сказал: мы, парсы, все между собой родня.

— Ясно, дядя, — пробормотал Гаурав. — Был рад с вами познакомиться. Удачи во всем.

Реми в растерянности вышел на тротуар, совершенно сбитый с толку внезапным поворотом событий. Больше всего его поразила горячность, с которой он разговаривал с Гауравом и отстаивал интересы Моназ, вдруг пробудившей в нем почти отеческие чувства. Он рассеянно проводил взглядом мотоцикл, лавирующий в пробке. На нем ехала семья из пяти человек: отец вел, перед ним на сиденье стоял маленький мальчик, жена на заднем сиденье обнимала мужа за талию, и еще двое детей втиснулись между родителями. У Реми возникло ощущение, будто в этом безумном калейдоскопе среди миллионов мельтешащих фигур он один хранит неподвижность.

Он потрясенно осознал, что, возможно, они с Кэти все-таки станут родителями, и у него перехватило дыхание. Если Гаурав откажется жениться на Моназ, той ничего не останется, кроме как отдать ребенка приемным родителям. Не может же она передумать дважды? В сердце затеплилась надежда. Но надеяться и ликовать было опасно и преждевременно. Реми напомнил себе, что Моназ будет раздавлена потерей, ведь ей предстоит попрощаться не только с мужчиной, которого, как ей казалось, она любила — он был ее недостоин, но в силу своей наивности и неопытности она этого не понимала, — но и с будущим ребенком.

«Да уж, — подумал Реми, — в музее неудач нет места для надежды. Даже если она случайно попадет туда, ее очень скоро снимут с экспозиции».

Глава одиннадцатая

Приехав в больницу, Реми сказал матери, что Джанго и Шеназ желают ей скорейшего выздоровления, но Ширин, кажется, даже не поняла, о ком речь. Он уговорил ее съесть немного риса с желтым далом[37], но она все так же бесконечно гоняла еду во рту, пока он не велел ей прекратить. К его удивлению, она послушалась. Потом Реми достал кусок шоколадного торта, остатки которого Шеназ вчера завернула ему с собой.

— Попробуй торт, мама, — сказал он. — Помнишь «Ла патиссери» в отеле «Тадж-Махал»? Вы покупали мне там торт на день рождения.

Ему показалось или в ее глазах и впрямь промелькнуло любопытство? Как знать. Он отломил вилкой маленький кусочек торта и поднес к ее губам. Она высунула кончик языка и приоткрыла рот, напомнив ему птенца. Он обрадовался и подцепил еще кусок. Поднял глаза к потолку, благодаря Всевышнего за удачу, и понял, что запомнит этот момент навсегда.

— Помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты заказала клубничный торт? А внук Темула засунул в него руку? Я так разозлился. Но твои великолепные сэндвичи с курицей меня утешили. До сих пор по ним скучаю.

Лежавшая на груди рука Ширин дернулась, и она что-то пробормотала.

— Что, мама? — спросил Реми. — Что ты сказала? — Он накрыл ее ладонь своей и почувствовал хрипы в ее легких.

Когда она заговорила, он заметил, что ее язык испачкан шоколадом.

— Я… тебе… сделаю, — сказала она.

Неужели он не ослышался?

— Спасибо, мама, — наконец поблагодарил он. — Будем считать, ты пообещала. Когда поправишься, приготовишь мне свои фирменные сэндвичи.

Ширин съела еще два кусочка торта и отвернулась. Реми уже знал, что так она подает сигнал, что больше не хочет.

— Остатки уберу в холодильник. Доешь потом.

Когда он вернулся из общей комнаты, Ширин уже крепко спала.

В коридоре послышались шум и голоса, возвещавшие о начале обхода. Реми тут же вышел из палаты. Как же быстро он привык к больничному распорядку! Он стал с нетерпением ждать, пока доктор Билимория и его ординаторы закончат осмотр в соседней палате. Когда доктор вышел, Реми направился к нему, не обращая внимания на его удивленный вид.

— Она начала есть, — торжествующе сообщил он, — и она со мной говорила. Клянусь, это правда.

Билиморию, кажется, ничуть не впечатлила эта новость.

— Хорошо, — сказал он. — Что именно она ела?

— Э-э-э… шоколадный торт. Несколько кусочков.

— Ей нужна питательная пища, — проговорил Билимория с акцентом на каждом слове, — а не пустые калории. Она так медленно идет на поправку в том числе из-за истощения.

Реми уловил осуждение в голосе Билимории и беспомощно посмотрел на старого врача. Тот упорно не понимал всю значимость случившегося и не мог знать, что