Останемся друзьями - Хейзел Хейс

– Почему ты со мной не разговариваешь? – спрашиваю я наконец.

– Я разговариваю с тобой сейчас.

Я вновь утыкаюсь взглядом в обои.

– О чем ты хочешь поговорить? – со вздохом спрашивает Тео.

– Сам знаешь, о чем я хочу поговорить.

– Сейчас не время и не место. Прошу, пей чай.

Я делаю глоток и чуть не выплевываю его обратно.

– Я пью чай без сахара!

– Знаю. Но официантка сказала, что сладкий чай помогает при шоковом состоянии.

– Каком шоковом состоянии? – вопрошаю я.

Тео молча разворачивает шоколадку, отламывает два квадратика и протягивает один мне.

– По-моему, ты рад, – говорю я с шоколадом во рту. – Рад, что я облажалась.

– Ага. Я рад, что ты мне изменила.

Я не была готова услышать это слово.

– Так вот как ты все воспринимаешь? – спрашиваю я и вдруг из глаз вновь начинают литься слезы.

– Давай не сейчас, – говорит он беззлобно.

Остаток ожидания мы проводим в молчании. Я вижу, как на улице Дерек меняет колесо. Едва машина готова, Тео садится за руль и отвозит нас в Данкертон.

Когда мы приезжаем к церкви, Джослин стоит на ступеньках с беспокойным видом. Ее утешают сестра Евгения и братья Магнус и Хэлберт (говорят, имена всем детям дала Августа). Служба должна начаться через десять минут.

– Не упоминай о колесе, – просит Тео, ставя машину на ручник.

– Естественно, – отвечаю я.

Он выходит и направляется прямиком к матери.

– Теодор! – восклицает она и кидается ему на шею с громкими рыданиями.

– Извини, что задержались, – слышу я слова Тео, подходя к нему; его голос приглушен воротником огромной шубы Джослин из искусственного меха.

– Что стряслось? – Она бросает на меня злобный взгляд поверх его плеча.

– Пробки, – коротко отвечает Тео.

– Говорила же, вместе надо ехать! – Несомненно, только ему.

В ожидании, когда отпустят Тео, я выражаю соболезнования его тете и дядям – вечно всем недовольным старыми тори, которые в сравнении с Джослин – само очарование. Мы пожимаем друг другу руки и обмениваемся мрачными кивками, они интересуются, как мы доехали, я говорю, что нормально, только немного постояли в пробках.

Джослин все ворчит по поводу нашего опоздания, когда голос подает взволнованная Евгения.

– Главное, что теперь все здесь, Джосси, – говорит она, нетерпеливо пританцовывая на месте.

Джослин оторопело оглядывается, затем наконец отлепляется от Тео и берет сына под руку. На его щеке остался след от пурпурной помады.

– Примите мои соболезнования, – говорю я, когда она больше не прикрывается моим парнем как щитом.

– Мама была прекрасной женщиной, – отвеча– ет Джослин, и в ее дыхании чувствуется запах алкоголя.

Мы все киваем. Затем она поворачивается к Тео и резко меняет тему:

– А твоей сестры не видать.

– Ах да, прости, – говорит Тео так, будто он виноват, что его сестра Октавия не прилетела. Она переехала в Новую Зеландию почти десять лет назад и с тех пор не возвращалась.

– Путь слишком долгий, Джосси, – говорит Евгения, вечно принимающая на себя роль миротворца.

– Хм! – отвечает Джослин. – Могла хотя бы позвонить.

Тео с Евгенией обмениваются растерянными взглядами.

– Она звонила, мам, – напоминает первый. – Ты беседовала с ней вчера вечером.

Джослин выглядит ошарашенной.

– Помнишь? – спрашивает Тео.

– Конечно, помню! – рявкает та.

Она не помнит, поскольку во время разговора с дочерью была пьяна. Все смотрят на землю, или в небо, или еще куда-нибудь, и внезапно я завидую Октавии, которая сейчас за тысячи миль от всего этого.

– Пожалуй, нам пора входить, – говорит Евгения.

Мы поворачиваемся к дверям, Джослин оглядывает меня с ног до головы.

– Хорошо выглядишь, – хвалит она таким тоном, будто обвиняет в преступлении.

– Спасибо, Джослин, – отвечаю я. – Мне нравится ваша шуба.

Мы медленно идем по проходу между лавками с небольшой группой людей, когда я замечаю в заднем ряду Майю с Дарреном и чуть не бросаюсь в слезы. Уж не знаю, кто рассказал им о трагедии, но я ужасно рада их видеть. Майя едва заметно мне подмигивает, что на нашем секретном языке означает: «Ты справишься».

Джослин до сих пор цепко держит Тео за руку. Они достигают первой скамьи, затем она опускается, усаживает сына рядом, за ней следуют остальные члены семьи. Тео оглядывается на меня с виноватым видом, а я лишь улыбаюсь, мол, понимаю, и сажусь на свободное место во втором ряду рядом с его двоюродной сестрой.

Служба проходит так же, как все прочие, на которых мне довелось побывать, только гораздо быстрее; я привыкла к католическим мессам, а семья Тео – протестанты. Однажды я у него спросила, в чем отличие протестантов от католиков, и он сумел назвать только одно – продолжительность служб. Мы тогда жевали пиццу в постели после гулянки, и оба были слишком пьяны, чтобы ответственно подойти к вопросу.

– Какая разница? – сказал Тео. – Все равно это выдумки.

– Истину глаголишь! – отозвалась я, и мы чокнулись кусками пиццы. На следующий день я обнаружила в простынях расплющенные шматки пеперони.

Воспоминание вызывает у меня улыбку. Тут я ловлю на себе очередной презрительный взгляд Джослин и только сейчас замечаю, что все стоят, а в церковь заносят гроб. Я тут же вскакиваю… Поздно. Она уже на меня обозлилась.

Я не в восторге от мертвых тел. То есть они мне активно не нравятся. Поэтому большую часть мессы я остро осознаю, что труп Августы находится всего в нескольких шагах от меня. Позже, когда поднимают крышку гроба и приглашают скорбящих проститься с покойной, я решаю воздержаться. Как мне сказали, это не обязательная часть церемонии, а пожелание Джослин.

Сама она первая в очереди, рядом с ней Тео. Она ревет, припав к телу матери, и не успокаивается минут десять, пока ее братья наконец не отрывают Джослин от гроба и не усаживают на место. Все глаза по-прежнему прикованы к ней, когда я оглядываюсь и замечаю Тео, одиноко стоящего у гроба. Потерянный ребенок. Я подхожу к нему и, положив ладонь на спину, отворачиваю от суматохи обратно к бабушке. Нежно стирая помаду с его щеки, я говорю:

– Не беспокойся о маме. Она справится. Просто воспользуйся возможностью попрощаться.

Кивнув, Тео опускает глаза на бабушку. Я внезапно осознаю, что и мне придется на нее смотреть, пока он не будет готов уйти. Невольно взгляд падает на лицо Августы – смутное подобие человека, – и я понимаю: основная причина, по которой мне невыносимы мертвые, в том, что все они на одно лицо и нисколько не похожи на тех людей, которыми были при жизни.

Когда мне было