Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

Въехав на эстакаду («Европа», — сказал Борька), Малина улыбнулся мне, я улыбнулся в ответ, мы остановились возле самых дверей и вылезли, разминаясь с удовольствием.

— Здо́рово, а? — восхитился Малина.

И поле перед нами, покрытое нежной зеленью, и Пулковские, и голубоватая даль — все вызывало бездумную улыбку. Но Борька нахмурился.

— Я сюда, вообще-то, приезжаю иногда, — признался он. — Когда совсем уж… — махнул рукой, и мы вошли в здание аэропорта.

В огромном зале было прохладно, как в холле того ресторана, где нас надули. Деловитый шумок, отражаемый чистотой стеклянных стен, кафеля, никеля, сливался со звенящим гулом взлетающих лайнеров и дрожал над нами волнующей, теплой нотой разлуки, новых городов и встреч. Это была свобода. Предельная, поднебесная, хорошо оборудованная и в общем доступная свобода, но сегодня она была не наша. За прозрачной стеной, как серебристые подводные лодки, выплывали, разворачиваясь на взлет, тяжелые на земле ИЛы, ТУ, АНы. Люди поднимались снизу по эскалатору с цветами, по другому эскалатору спускался нарядный, обвешанный этикетками багаж, а мы стояли молча, как в кино. Неторопливые предпоследние кадры лирического кинорассказа проплывали под музыку, оставляя щемящую грусть и надежду.

— Пошли-ка отсюда, ребята, — сказал Борька и первый повернулся к выходу.

Малина положил мне руку на плечо и подтолкнул легонько вперед. Молча.

Ну до чего все-таки странный народ! То, что Борька затосковал, понятно. Но Малина-то, Малина! И чего не хватает человеку? Жена — чудо, малыш — богатырь, «Запорожец», мечта давняя, — вот он дожидается, верный и любящий, и на работе все как надо, а вот поди ж ты! Увидел человек голубую с серебряным рекламную картинку — и раскис, как будто понял, что всю жизнь заблуждался. А я-то сам, обалдуй! Мне вообще вздыхать нечего. Возьму вот завтра отпуск на две недели, стрельну денег, и пожалуйста вам — и гул взлета, и прохладные леденцы на подносе у тайно влюбленной в тебя стюардессы, и свежая газета в руках, а за иллюминатором только слои подсахаренного солнцем тумана. А дальше — море, сумасшедшие запахи цветущего юга, девушки с очами…

Но ясно было, что загрустили мы так дружно не по красивой картинке, а просто оттого, что картинка эта в чужой книге. А книга эта могла бы быть твоей. Но нет другого тебя. И тем-то, наверное, и живы мы, что хочется, ах, как хочется перелистать чужую книгу, на картинки счастливые наглядеться. Ведь оттого-то, наверное, и дружба наша, и любовь — прикоснуться, глотнуть, омыть сердце…

Мы съехали вниз по эстакаде, и снова побежала рядом хранительница-тень, только теперь уже слева. А солнце, уже не такое активное, потихоньку розовело, но тоже не отставало.

— Сигареты забыли купить, — сказал Малина.

— И пирожки, — вспомнил я.

— Черт с ними, — сказал Борька. — Черт с ним со всем! Малина, давай в Гатчину, а? Хватит бензину-то?

— Хватит, — пожал плечами Малина.

— Ну и поехали. — Борька уселся поудобней. — Вот и славно.

— А купаться? — напомнил я.

— А там пруды есть, — ответил Борька беспечно. — Искупаешься, не бойся.

Меня насторожило немного то, что он сказал о купании без энтузиазма, но я промолчал.

Пулковскую гору «Запорожец» взял не без труда, но потом снова пошла дорога ровная и прямая. Малина, взбудораженный аэропортом, вжал акселератор в пол. «Запорожец» застонал, но скоро стон его перерос в песню, и спидометр показал сто десять. И это было именно то, что нужно сейчас, после тех лайнеров.

— Нормально идет, — сказал Борька, и я подумал, что и вправду все идет нормально…

Как только мы въехали в Гатчину, Борька стал вертеть головой, высматривая, прищурившись, что-то нужное, за чем, казалось, он и ехал сюда.

— К магазину нужно направо, — сказал я. — Давай, Малина, пошустрей, а то тут, наверное, закрывают раньше.

— Где же тот поворот? — спросил Борька у Малины, тронув его за плечо.

— Не помню, Боря, — ответил он и стал тоже вытягивать шею, заглядывая в переулки, расходившиеся от улицы, по которой мы ехали. — Не помню. Уже четыре года прошло. Слушай, а может не надо, а? И поздно уже, девятый час.

— Что ты! Знаешь, как она обрадуется! — Борька засмеялся отчетливо и стал расчесывать пятерней свои волосы, убирая их со лба, отчего лицо его стало светлым и мечтательным. Я молчал, полуобернувшись назад, и не узнавал Борьку.

— Кто обрадуется? — спросил я.

— Зоя, — сказал Борька. — Дай-ка сигаретку.

Я машинально протянул ему пачку, потом отвернулся и стал смотреть на свои ботинки, повторяя про себя: «Так… Понятно… Вон, значит, как… Ну-ну…» — и все внутри у меня свело, как от сильной оскомины, даже захотелось сплюнуть.

Да как же я мог забыть, что в Гатчине живет Зоя?

Мог, конечно. Ни разу я не ездил к ней в Гатчину, ни разу за шесть лет.

Когда мы вместе учились в техникуме и она жила в Ленинграде у тетки, мы частенько собирались в ее комнатке вчетвером. Все в группе знали, что у Борьки с Зоей любовь, быстро привыкли к этому и не дразнились, когда он звал ее Зайкой, а она его — Букой. Тем более, что в этом они скорее дурачились назло всем и самим себе: вот хотим так называться — и будем, и будем сидеть рядом на каждой лекции, что бы там ни думали все вы и эта дура Нина Егоровна, наша классная дама. Классная дама действительно думала. Когда мы были на втором курсе, она попыталась подключить к своей борьбе за нравственность весь педагогический коллектив и комсомольскую организацию, но Борька тогда уже обладал молниеносно испепеляющим взглядом, и вскоре их оставили в покое, согласившись молчаливо, что уж на четвертом-то курсе не избежать комсомольской свадьбы.

Но свадьбы не было. Борька не любил Зою. Знал об этом только я.

Мы с Зоей тайком от Борьки ходили в театр почти каждую неделю, и она мне рассказывала, как любит его и как он ее не любит, хотя и думает, что любит. Если бы она не рассказывала, я догадался бы понемногу сам: уж слишком откровенно он говорил о ней нам с Малиной, жалуясь на ее самолюбивый характер.

Она рассказывала мне все, не стесняясь и не боясь, что я передам кому-то или пойму неправильно. И когда она стала женщиной и поняла окончательно, что с Борькой ей не быть, то и об этом я узнал сначала от нее, а потом уж от него.

Мы пошли тогда на «Сирано де Бержерака», и то, что происходило на сцене, сплеталось мучительно и чудесно с ее шепотом и моим страхом.