Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

Я понимал, что люблю ее, но сказать этого не могу и не скажу никогда, и Сирано умирал на сцене, а я в партере, но Зоя, вытирая слезы о мое плечо, не заметила ни Сирано, ни меня. Потому что главное в ней принадлежало Борьке. И нежность, которую не мог принять Борька, переполняла ее, и она отламывала коричневые кубики от купленной мной в антракте большой плитки шоколада и клала их мне в рот не глядя, а я целовал ее пальцы незаметно и сжимал зубы.

Потом мы с Борькой ушли в армию, и уже на второй месяц службы он стал жаловаться мне, что не сумел оценить Зою, но вот скоро пройдут эти два года, и он сразу на ней женится. Она не отвечала на его письма, и он нервничал, и когда я, отличник боевой и политической подготовки, получил на второй год службы десятидневный отпуск, он разработал тезисы, по которым я должен был произнести перед Зоей речь в его оправдание.

Произносить речь мне не пришлось, но, вернувшись, я не сказал ему, что она вышла замуж и уехала к мужу в Тбилиси. Родители Зои жили в Острове, и я догадывался, что если она и вернется, то не в Ленинград. И он продолжал писать письма, а я кивал ему и поддакивал по вечерам в курилке.

Когда мы вернулись и он узнал все, я в первые дни старался быть с ним всюду вместе. Но через неделю ему все-таки удалось улизнуть. Всплыл он через месяц, худой и небритый, но очень спокойный, и объявил, что скоро женится. А когда я вспомнил о Зое, он ответил, что рассказал той девушке, Наде, все, и теперь ни о чем не жалеет. Тогда я ударил его. Он упал на диван и долго держался за скулу. Потом пожал мне руку и ушел.

Через два года, летом, Зоя вернулась, устроилась на завод, поселилась в общежитии в Гатчине и поступила в институт. Она позвонила Борьке, Борька позвонил мне, но я ехать отказался, и он был у нее с Малиной.

И вот мы качаемся на ухабах по какому-то неуютному переулку. Дома здесь стоят вразброс, кирпичные и бревенчатые, черные, со старинными Т-образными телеантеннами, а Борька улыбается возбужденно и командует:

— Теперь — налево. Спокойно, не дрейфь, Малина, прорвемся. Стоп! Здесь, кажется, должен быть мост через канаву.

И точно, мы проехали мост.

— Ты хоть дом-то помнишь?

— Не-а! — Борька засмеялся, довольный тем, что вот он какой авантюрист — берется найти человека, не зная адреса.

— А ты-то, Оса, чего скис?

— Гад ты, Боря, — сказал я. — Собирались выпить по-человечески, а ты все испортить хочешь. Малина, останови, я выйду.

— Ладно тебе, Колька, — сказал Малина. — Вместе так, значит, вместе. Кончай.

— Ты, может, и вместе, а я-то при чем? Ты пойми, я в этом доме ни разу не был. И вообще поздно, а это — общежитие.

— Иди ты, Оса, — отмахнулся Борька. — Ты просто злишься. Малина, давай направо. Вон те три дома.

Возле домов, длинных, пятиэтажных, стояли гаражи. Малина развернулся и поставил машину с краю, рядом с новенькой, стройной «Явой». Мы вышли. Дома были одинаковые, возле каждого — длинный газон с зелеными уже кустами. На детской площадке, за высоким некрашеным столом, мужики режутся в домино. Ребятишки гоняют на велосипедах. Тепло и тихо. Солнце совсем уже низко, и стены силикатного кирпича розовеют нежно, а в каждом почти окне отражается закатное небо. Сколько их, этих окон? Двести? Четыреста?

— Ну, пошли! — Борька улыбался все так же по-пиратски. — Малина, ты бутылки не забыл?

— Я останусь, — сказал я. — Тебе надо — ты иди. А втроем по лестницам бегать смысла нет.

— Как хочешь, — сказал Борька. — Малина, пошли.

— Я тоже останусь, — сказал Малина. — Покурю тут с Колей. И вообще, мне нужно мотор посмотреть.

— Друзья называются! — Борька махнул рукой и побежал к дому, крайнему справа, который ближе.

Малина сразу открыл багажник — то есть, конечно, мотор, который у «Запорожца» сзади, — а я закурил. Заглянув сбоку, я заметил, что Малина ничего не крутит, а просто стоит, опершись обеими руками о край кузова, и думает. И мне стало жаль его. Я знал, о чем он думает. А Борька не знал, почему Малине понадобилось срочно смотреть мотор.

Тогда, четыре года назад, Малина привез Борьку из Гатчины и сдал Надюхе только на следующий день, совершенно пьяного. Малина по всегдашней своей правдивости не смог не сказать Борькиной жене, где они были. Он, быть может, и не сказал главного, но она, зная давно о Зое, догадалась сама. И когда Борька в первый раз ушел из дому, а я поехал к ней улаживать это дело, она высказала мне все спокойно и как будто даже злорадно.

— Так чего же ты хочешь? — спросил я.

— Наставить ему рога. — И она посмотрела на меня так, что я поежился.

— Око за око? Оба калеками станете, — я пожал плечами.

— То-то и оно, что я не могу. Он может, а я не могу, понимаешь?

Она любит его. А он уходит, живет у меня, возвращается, успокоившись, и она его прощает.

И потому Малина смотрит сейчас в мотор, хотя и понимает, что если он и виноват, то только самую малость. Потому что Борька все равно говорит Надюхе все, иначе он не умеет.

— Ну что, Малина? Ты сам-то хоть доволен? — Я трогаю с умным видом какой-то провод в моторе.

— Да черт его знает, Коля. Я и сам не пойму. Понимаешь, я слишком долго мечтал. Вот если бы по лотерее…

— Это ты брось, — говорю я. — Если бы по лотерее, то и цена бы ему была тридцать копеек. А так ты его заработал, а это ведь кое-что…

— Конечно, — кивает Малина, — кое-что, — и смотрит с тоской на отражающие закат окна. В каждом доме пять лестниц, на лестнице пять этажей, на этаже четыре квартиры.

Но вдруг парадная распахивается, и появляется Борька под руку со стройной девушкой в домашнем халате. Он объясняет ей что-то, показывает на нас, и Зоя машет издали рукой и кричит: «Привет, ребята!» — и они вдвоем бегут к нам, держась за руки.

Она подает нам руку, Малине и мне. Она ничуть не изменилась, разве что похорошела. Лицо ее стало взрослей и спокойней, и она так красива, что я отвожу глаза. Но она смеется и трясет мою руку, заглядывает мне в лицо, говорит, что страшно рада, что мы — молодцы, что это очень здорово, и мне кажется на минуту, что радость ее