Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

Все теперь в прошлом. Ушли, надорвавшиеся войной, мужики. Женщины превратились в таких же, как она, старух, обрывающих весной ветки сирени, осенью первые яблоки. На продажу.

Благодаря саду и выживают. В покосившихся, уходящих в землю домах.

Она придет домой, включит радиолу, выскоблит край стола, закусит недорогой колбасой, выпьет стопку водки. Одна. За победу. И за помин души.

На мои восемьдесят рублей. И двадцать сверху.

1999 г.

ОСТАВАЯСЬ С ТОБОЙ

Прошло много лет, а он по-прежнему, до мельчайших подробностей помнил те полтора часа, которые сделали с ним то, чего не смогли ни война, ни два инфаркта, ни вся его предыдущая жизнь.

И навсегда осталось в подсознании такое безобидное слово: аппендицит.

Не рак, не метастазы…

Ее обследовали на гастрит, язвенную болезнь, поджелудочную, но ничего этого не было. А был аппендицит, редчайший, извращенный, один на сто, провоцировавший и то, и другое, и третье.

Вот и тогда у нее вновь начались боли и он, не скрывая раздражения, говорил ей:

— Что ты себя накручиваешь! Тебя же обследовали у Марата: нет у тебя ни гастрита, ни поджелудочной…

— Болит, — жалко улыбалась она. — Я сама не понимаю…

Утром ей стало совсем плохо. Тянуло печень, и ртутный столбик на градуснике упрямо полз к отметке тридцать восемь.

Она держалась за бок и, сглатывая слезы, как заклинание, повторяла:

— Только бы не гепатит, только не гепатит… Я могла заразить мальчика…

И это тоже навсегда осталось в нем: как плакала не от боли — от мысли, что могла заразить мальчика. Как часами сидела у его постели, перебирая непослушные волосы, шептала что-то: только ему и себе.

А он спал, безмятежно раскинувшись на постели.

Он был для нее всем — их сын. Смешной, неугомонный, с болезненной синевой под глазами. Она водила его на обследования, к гомеопатам, обливала холодной водой, а он болел и болел. И чем тяжелее он болел, тем сильнее она привязывалась к нему.

Она была необыкновенно, вызывающе красива, но все это растворилось в них: в нем, в мальчике, в забитом продуктами холодильнике…

Он подарил ей бриллиантовое кольцо и некоторое время спустя иронично заметил:

— Дружок, ну кто же носит бриллианты без маникюра.

— Разве нельзя? — спросила она.

И в этом «разве нельзя» было столько искренности и непридуманности, что у него тогда подкатило к горлу, стало так стыдно за свой одалживающий тон. Так стыдно…

Он позвонил Марату:

— Мы сейчас приедем.

— Что-то случилось? — спросил Марат.

— Случилось, — ответил он коротко.

Они ехали долго, бесконечно стояли в пробках, ждали светофоров… Она опустила голову на его плечо, невесомо, боясь причинить неудобство.

— Больно? — спрашивал он.

— Уже легче, — отвечала она.

Почему «уже легче»? — спрашивал он себя потом. Почему так безрассудно доверился ее неженскому терпению, этой легкомысленной фразе? Он — немолодой, дважды раненный на войне, резанный-перерезанный по госпиталям, изводивший тяжелыми стонами медсестер по ночам…

— Печень, печень, — ворчал Марат. — Аппендицит у тебя. Самый банальный аппендицит. Тебя бы сейчас на стол — был бы у нас стационар…

Он беспомощно развел руками.

— Что же теперь?

— Надо вызывать «скорую», — сказал Марат.

— Отвези меня в госпиталь, — попросила она. Впервые за все время.

Он позвонил в госпиталь. Трубку взял Воробей.

— Гена, у жены, судя по всему, аппендицит…

— Неудивительно. Что она от тебя видела…

— Я серьезно.

— Если серьезно, то приезжайте! — сказал Воробей. — Что ты мне голову морочишь?! Давно началось?

— Вчера.

— Езжайте, не тяните…

Он положил трубку.

— Поехали…

— Как? — возразила она. — У меня ни халата, ни зубной щетки… И с мальчиком я не попрощалась…

— Дадут тебе там халат, а щетку и мальчика я тебе утром привезу.

— Ну, милый, ну, пожалуйста. Это же всего какой-то час… Что он решает?

Он в растерянности посмотрел на Марата.

— В принципе, острых показаний нет, — сказал Марат.

Ни тогда, ни позже он не мог простить себе этих полутора часов. Ни халата, который оказался неглаженым, и его непременно требовалось погладить, иначе, представь, как я буду выглядеть в таком халате. Ни кипятильника, запропастившегося бог знает куда, ни чая, который нужно пересыпать в эту баночку с розовой крышкой. Да не в эту — эта же из-под соды. Ни косметички, которую то ли брать, то ли не брать, хотя целиком она мне, собственно, ни к чему — возьму помаду и тушь, пожалуй. Подай мне вон ту сумочку…

И подруга, опоздавшая на пятнадцать минут, которой терпеливо объясняла, где стоит овсянка и суп на три дня, какие подгузники для сна, какие для прогулки…

И гомеопатические таблетки для мальчика, которые не успела разложить по пакетикам: эти в среду утром, эти в среду вечером. Видишь, здесь так и написано: «среда — утро», «среда — вечер». Подожди, пожалуйста, не торопи — мне остались лишь «суббота» и «воскресенье»…

И мальчик, катавшийся на машинке по их малогабаритной квартире. И как прикрикнула на него, чтоб не мешался под ногами, а потом плакала и просила прощения…

На стол ее взяли сразу.

— Да не трясись ты, — успокоил Воробей. — Тридцать-сорок минут и все дела. Не то что с тобой тогда…

Тогда под Кундузом они собирали его по частям после тяжелого осколочного ранения. С Женькой Панферовым.

Сегодня они тоже оперировали вдвоем.

— Посиди в кабинете, — сказал Женька, — почитай «Спорт-экспресс»…

Он перелистывал газету: «Ак Барс» проиграл «Локомотиву», «Зенит» выиграл у «Торпедо»… 2:3, 5:4, 1:2…

Вероятно, за скупой газетной информацией должны были стоять образы пропотевших, матерившихся, расталкивающих друг друга плечами хоккеистов, но сейчас он не ощущал этого.

В сознании всплывали только цифры, как отсчет перед запуском. И мучительно долго тянулись секунды.

Самая простая из операций. Тридцать минут и все дела. Пошел второй час…

Четыре, три, два, один… Еще немного и все кончится. Еще несколько минут. Четыре, три, два, один…

В кабинет вошел Воробей.

— Все, — сказал он, опуская руки. — Все…

И заплакал.

— Перитонит, — сказал Женька, прислонившись к дверному косяку. — Если бы на два, хотя бы на час раньше…

Это было последнее, что он запомнил.

Ей было тридцать четыре. Ему сорок шесть.

А учила она.

Ее хоронили через три дня на Хованском кладбище.

Целыми днями в квартире находились люди, многие из которых были ему незнакомы. Женщины в черном занавешивали зеркала, варили рис, поминальный кисель…

Мужчины договаривались с похоронными агентами, заказывали автобусы, хлопотали место на кладбище…

Кто-то на эти дни забрал мальчика. Он даже не знал кто…

Вечером, пожимая на прощание его плечо и произнося привычно-успокоительные фразы, люди расходились, и он оставался