Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

До кладбища около полукилометра. Каждую сотню метров процессия останавливается, и священник, сопровождаемый певчими, читает заупокойные молитвы.

– Твоя мати йому дзвонила, – говорит Олесь. – Десь[96] пiвроку[97] тому. Вони довго розмовляли.

Иду, опустив голову.

– О чем?

– Не знаю. Вiн сумний[98] був. Сказав тiльки, що з Брiсбена дзвонили.

Когда первые комья земли стучат об отцовский гроб, поражаюсь громкости ударов. Они подобны барабану и совершенно не соответствуют тишине этих похорон. После того как могилу закапывают, все идут на поминки в станционный буфет прямо через кладбище. Направляюсь было за всеми, но кто-то меня останавливает:

– У родичiв своя путь.

Мне показывают дорогу, по которой надлежит идти одним лишь родственникам покойного. Чуть сзади – Олесь. Метрах в тридцати за нами следует Галина. Она разговаривает по телефону.

Олесь догоняет меня.

– Братику, все хотiв спитати: що в тебе з рукою?

– Так, ерунда какая-то…

На поминках мы с Олесем сидим по обе стороны от Галины. Она неподвижна и молчалива. Когда поминки близятся к концу, Галина пригибает к себе наши головы и тихо произносит:

– Хлопцi, плачте… Сьогоднi вночi на Майданi вбили Єгора.

– Ти що?! – Олесь сжимает ее руку.

– Пострiлом[99] в спину. Як батька поховали, менi був дзвiнок[100].

Она зачем-то достает телефон и кладет его перед собой. Олесь задумчиво смотрит на мерцающий дисплей.

– Що б вiн не скоїв,[101] то був[102] твiй брат. Ти живий, а вiн мертвий. Прости його. – Галина встает и крестится. – Прости й нас, Господи, що ми боялися його все життя[103]. То батько забрав його з собою, щоб вiн тут не наробив лиха[104].

Получается, все эти годы они страшились мести Егора за то, что родили Олеся. За то, что отдали Егора в интернат после попытки убить брата. Ждали, что он придет и завершит начатое.

Говорю Галине:

– Я знаю случай, когда он спас человека.

Она обнимает меня.

– Вiрю, що за це йому буде багато вiдпущено[105].

На ее глазах впервые видны слезы.

– Хто його вбив? – спрашивает Олесь.

– Так в спину ж стрiляли – нiхто не знає…

Нет. Я знаю.

1992

В конце сентября Клещуку удалось договориться о концерте Ивасик-квартетас солистом в Доме офицеров. Это было не особенно сложно, так как овощи поставлялись и в армию. Представители вооруженных сил выказали к творчеству Бергамота живейший интерес. Когда же возникла ясность относительно вознаграждения за поддержку искусства, они обещали обеспечить полный зал. Гарантировали, что зрители будут висеть на люстрах. Чтобы не создавалось впечатление, что поклонниками квартета являются исключительно мужчины, младшему офицерскому составу было велено явиться с женами. Само собой разумеется, был привлечен и весь техперсонал, состоящий преимущественно из женщин. Общее количество женщин было обещано довести до 30 %. Клещук, со свойственными ему галантностью и юмором, женщин попросил на люстры не вешать. Посмеялись. Когда же речь зашла об аплодисментах, к удивлению Клещука, выяснилось, что они проходят по отдельной графе – с тарифами от теплого приема до бурных оваций. Клещук заплатил за бурные овации, а также за браво! и бис!, которые оплачивались по количеству выкриков. Кроме того, организаторам концерта выделялась значительная сумма для покупки букетов в цветочном салоне. Успех концерта был колоссальным. Стоявший под сценой капельмейстер дирижировал аплодисментами по-военному четко. Из-за нестихающих оваций лирический тенор всякий раз не мог начать новую песню. Потный и счастливый, он успокаивал публику жестом, а публика всё не успокаивалась, потому что получила приказ слушать только капельмейстера. Капельмейстер же не мог видеть происходящего на сцене и ориентировался на хронометр. Браво! и бис! кричали офицерские жены, что придавало реакции зала характер слегка истерический. Зал изнемогал. Публика действительно завелась, и уже в первом отделении прозвучали неоплаченные крики. Видя счастье хозяина, сиял и аккордеонист Клещук. Пальцы его по-рихтеровски скользили по клавиатуре, а тяжелый инструмент почти летал – до тех пор, пока не стали вручать цветы. Букетов было много – даже больше, чем ожидалось, – но всё это были исключительно ромашки. Происходящее не составило для Клещука загадки: цветочным салоном здесь и не пахло. С высоты предоставленной сцены он отчетливо видел ближайший полигон, на котором мобилизованные роты эти ромашки собирали. Клещук заиграл решительно и злобно, не отрывая взгляда от генерал-майора, предположительного автора идеи. Генерал-майор не мигая смотрел на сцену. Время от времени прикладывал ладонь к губам, словно лишившись слов, раздавленный волшебной лирой Бергамота. Но солиста порадовали и ромашки. Как романтично, бросил он на ходу Клещуку, и у того отлегло от сердца. Единственным крупным проколом оказалось отсутствие аплодисментов после выступления на бис. Внезапное это молчание объяснялось тем, что оплачена была лишь основная часть концерта, и капельмейстер, не имея отдельных предписаний насчет дополнительной, отменил бурные аплодисменты. Отменил всякие: после первой песни на бис в зале повисла звенящая тишина. Но – только после первой. Уже после второй, выйдя на авансцену, Клещук начал ритмично хлопать, успев при этом погрозить кулаком генерал-майору. Тот было засыпал (белки в щелках полусомкнутых век), но мигом встрепенулся, показал средний палец капельмейстеру, и зазвучали аплодисменты, равных которым еще не было. На следующее утро о триумфе Бергамота писали все киевские газеты. В репортажах узнавался единый стиль, и это был стиль Клещука. В исповедальной манере авторы признавались, что шли на концерт с мыслью о теплом приеме, который, возможно, окажут восходящей звезде, но никак не рассчитывали, что дело обернется просто-таки бурными аплодисментами. Половина статей так и называлась – Бурхливi оплески. Некоторые отмечали эмоциональный накал, который был столь высок, что после первой песни на бис зрители потеряли способность аплодировать (потом она вернулась). Массовое дарение ромашек, как факт труднообъяснимый, газеты обошли молчанием. Читая статьи, Бергамот рыдал, что Клещука немного даже озадачило. Бергамот знал организацию концерта во всех деталях (он же ее и оплачивал), знал, кто писал рыбу для корреспондентов, а вот ведь не успокоился, пока не прочитал все статьи-близнецы. И над каждой облился слезами. Клещук пытался заинтересовать самые разные социальные группы и размещал отклики в изданиях украино- и русскоязычных, про- и антизападных, музыкальных, спортивных и садоводческих. Неохваченной осталась лишь газета Палиндром, где информационные материалы публиковались под заглавиями-палиндромами. Палиндромы редакция не придумывала (она состояла всего из двух сотрудников), умело используя уже существующие. Маленькая и негордая, газета сама вышла на Клещука с предложением – на известных условиях разместить на своих страницах (их, в соответствии с числом сотрудников, тоже было две) положительный отзыв. Недооценивая роль палиндрома в общественной жизни, Клещук газету попросту послал.