Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

Дрожа от волнения, он перегнулся через ограду и прочел:

БРИГАДА ХЕЙЗЕНА

Памяти павших при Стоун-Ривер

31 ДЕКАБРЯ 1862 ГОДА

Он свалился по другую сторону стены, ослабевший, близкий к обмороку. Но рядом была маленькая ложбина, где после недавнего дождя набралось немного чистой воды. Опираясь на трясущиеся руки, лейтенант подполз к ней, потянулся вперед и увидел свое отражение ясно, как в зеркале. У него вырвался отчаянный крик. Руки подломились, он уткнулся лицом в крохотное озеро, и жизнь, вместившая в себя целых две жизни, навсегда покинула его.

Мой собственный призрак

Случай, о котором я хочу поведать, произошел со мной лично. И хотя мне уже доводилось рассказывать об этих событиях раза три или четыре, не думаю, что слишком их приукрасил. Но когда история передается из уст в уста, все-таки это происходит неизбежно. Потому я и решил изложить все в печатном виде – так сказать, зафиксировать истину, прежде чем молва извратит то, что было на самом деле.

Неоднократно мне приходилось наблюдать – происходило ли это со мной или с другими людьми, – как подводят нас наши собственные чувства: как, например, то, что мы только видели, вдруг дополнительно обретает еще и звук, а пережитое сильное волнение рождает и тактильные ощущения, которых и быть не могло. Хотя события, о которых пойдет речь, и вызвали у меня сильные переживания, льщу все же себя надеждой, что мне поверят. В то же время я совершенно убежден, что центральный эпизод истории, как бы скептически я ни относился ко всему сверхъестественному, иного объяснения все-таки не имеет. Именно сверхъестественный его характер и представляется мне самым простым и разумным объяснением.

Около четырех лет тому назад, я жил тогда в Лондоне, однажды мне довелось ночевать в доме моего друга, который расположен в одном из пригородов неподалеку от знаменитого Хрустального дворца. Хотя я и не боюсь спровоцировать ненужное недоверие к своим словам, но и скрывать имя джентльмена – хозяина дома – не вижу смысла. Его звали Том Худ-младший, он был сыном покойного Томаса Худа, поэта. Этого последнего тоже нет среди живых. Разумеется, есть некая ирония в том, что при крещении ему дали имя отца. Впрочем, сестра на надгробии брата исправила невольную ошибку. Так вот, у Тома был небольшой, но уникальный в своем роде дом, полный, и даже более чем полный, всевозможных необычных и незаурядных вещей – редких книг, предметов искусства, сувениров и безделушек – изысканных и очень древних. Позади этого необычного дома был сад – тоже очень небольшой и очень необычный: в нем росли причудливые растения, цвели странные цветы. У нас была привычка выходить в этот сад по вечерам, после обеда, чтобы выкурить там по сигаре. Потом мы шли наверх и иной раз сидели целую ночь кряду, попивая грог, покуривая трубки и рассуждая о вещах, в большей или меньшей мере связанных с этим миром и миром потусторонним. Ни он, ни я не отличались ортодоксальными взглядами, но Том, как мне кажется, все же был подвержен суевериям. И если так, они были почти неуловимы и столь прихотливы своих проявлениях, что и сейчас не возьмусь определить ни их характер, ни найти для них ни границ, ни пределов. Вполне может быть, причина в неразвитом религиозном чувстве или в его философских убеждениях. Возможно, он так чувствовал или просто шутил. Как бы там ни было, но беседы наши были восхитительны, это был пир мысли, порхающей в удивительном танце и размышляющей о вещах непознаваемых и потусторонних, лишь изредка возвращающейся к миру материальному, – когда нужно было долить вина в стакан или набить табаком трубку.

И в самом деле, – Том недавно потерял жену, – видимо, потому мы много размышляли о смерти, говорили о бессмертии, о возможности душ умерших возвращаться на землю, и, это как-то само собой получилось, поклялись друг другу, что тот из нас, кто умрет первым, обязательно подаст знак живому с того света. Эта клятва, насколько я помню, прозвучала как раз тогда, когда мы виделись в последний раз и провели всю ночь за разговорами. На следующий день я уехал из Лондона, потом жил в разных местах, пока не обосновался на долгое время в Уорвикшире, в городке Лемингтон.

Примерно в это время состояние здоровья Тома, которое и так никогда не было блестящим, стало быстро ухудшаться. Его частые письма ко мне были полны наполовину шутливыми, наполовину серьезными предсказаниями приближающегося конца. Он знал, что смерть близка, знал об этом и я. Сейчас неловко об этом вспоминать, но мы оба – и он, и, что особенно печально, я – не относились к приближающейся смерти серьезно, превратив ее в предмет для литературных упражнений – в стихах и прозе.

Однажды я получил телеграмму и поспешил в Лондон. Здесь самые худшие мои предчувствия подтвердились: Том умирал. Я остался подле него и разговаривал с ним в последний раз. Говорил он, и я запомнил его слова: он убеждал меня, что напрасно я упорствую в отрицании загробного существования, что я ошибаюсь. Он говорил очень серьезно, даже торжественно, поэтому слова его глубоко на меня повлияли, хотя, конечно, и не убедили, что существует и еще какой-то иной мир, кроме этого, земного. Я вынужден был вернуться к себе в Лемингтон, а потому на похоронах не присутствовал. Тома погребли на Нанхэдском кладбище при большом стечении литературной братии Лондона – у многих в сердцах прискорбное это событие оставило след.

Несколько месяцев спустя, однажды вечером я бродил по окрестностям Лемингтона. Насколько я помню, мое внимание главным образом было отдано лучам закатного солнца: они так живописно высветили башни замка в Уорвике – он стоял всего в двух милях от того места, где я находился. Утверждаю, я совершенно не думал о Томе и не вспоминал о нем в тот момент. Высокий, темноволосый человек шел по тропинке мне навстречу. Его глаза были устремлены на меня; их взгляд был так знаком и полон дружеского участия – это был Том! В тот момент мне не только не пришло в голову, что он несколько месяцев назад умер, я был скорее удивлен тем, что он делает здесь, в сотне миль от Лондона. Тем не менее все было совершенно естественно. Единственное, что меня поразило, – это то, что он прошел мимо и не поздоровался со мной; более того, похоже,