Дом профессора - Уилла Кэсер

— Я думал об этом. Но брат моей жены советует другой путь.

— Ах да. Миссис Крейн говорила что-то в этом роде. Что ж, если вы собираетесь судиться, я надеюсь, вы обратитесь к хорошему адвокату, а вы не хуже меня знаете, что Гомер Брайт не таков.

Доктор Крейн покраснел и вскинулся:

— Сент-Питер, я уверен, что вы бескорыстны, но, откровенно говоря, думаю, что события исказили ваше суждение. Вы не понимаете, насколько ясно это дело для непредвзятых умов. Пусть я непрактичен, но у меня есть доказательства, на которые я могу опереться в своих притязаниях.

— Чем больше, тем лучше, если вы собираетесь полагаться на такого пустозвона, как Брайт. Если вы пойдете в суд, мне хотелось бы, чтобы вы выиграли дело.

Сент-Питер пожелал Крейну спокойной ночи, спустился по лестнице и вышел из здания в темноту сосновой рощи. Доказательства, говорит Крейн; вероятно, письма, которые Том писал ему в ту зиму, когда работал в Университете Джонса Хопкинса. Что ж, делать нечего, разве только попросить старого доктора Хатчинса, чтобы уговорил Крейна взять толкового адвоката. Риторика Гомера Брайта может убедить присяжных в деле об изнасиловании или двоеженстве, но восстановит против него судью в суде справедливости.

Профессор сделал круг по парку, прежде чем пойти домой. Он пал духом после разговора с Крейном и боялся, что не сможет заснуть. Он впервые увидел коллегу в таком неприглядном свете. Крейн узок, но честен; человек, на которого можно положиться в рискованной игре университетской политики. Он никогда не стремился урвать что бы то ни было для себя. Сент-Питер сказал бы, что вульгарный успех идеи Броди не может иметь для Крейна никакого значения, кроме удовлетворения его гордости как учителя и друга.

Парк был безлюден. Дуговые фонари не горели. Безлистые деревья стояли совершенно неподвижно в свете ясных звезд. Сент-Питер с грустью оглядывал окружающий мир: прибрежная земля у озера плоская и тяжелая, Гамильтон — маленький, тесный и душный. Университет, новый дом профессора, его старый дом — все вокруг казалось невыносимым, как лодка, в которой заключен страдающий морской болезнью человек. Да, возможно, что маленький мирок в странствии среди множества звезд может стать таким: лодкой, на которой больше нельзя путешествовать, с которой больше нельзя смотреть вверх и созерцать сияющие кольца вращения.

Он дернулся и пришел в себя. Ах да, Крейн; вот в чем беда. Будь Броди здесь сегодня вечером, он мог бы воскликнуть вместе с Марком Антонием: «Увы, превратности моей судьбы // Испортили такого человека!» [25] XIV

По окончании семестра Сент-Питер поехал с Розамундой в Чикаго — помочь ей купить вещи для загородного имения. Ему очень хотелось остаться дома и отдохнуть — казалось, университетская работа этой зимой утомительна как никогда; но Розамунда решила, что он поедет, и миссис Сент-Питер сказала мужу, что он не может отказаться. Чикагский торговец привез много старой испанской мебели, а в ней никто не разбирался лучше самого Сент-Питера. Предполагалось, что он также и знаток ковров. Когда жена говорила, что нужно что-то сделать, профессор обычно по давно установившейся привычке повиновался. Инстинкты жены относительно обязательств перед другими людьми были вернее, чем у него.

В Чикаго с ними поехал Луи; там он должен был присоединиться к своему брату, тому самому, который торговал шелком в Китае, и отправиться с ним в Нью-Йорк на семейное торжество. Сент-Питеру было забавно и приятно видеть, что Луи чистосердечно не хочет их покидать — при малейшем поощрении он отправил бы брата одного и остался бы в Чикаго с женой и тестем. Они пообедали все вместе, после чего профессор и Розамунда отвезли братьев Марселлус на вокзал на ЛаСалль-стрит. Когда Луи послал им миллион воздушных поцелуев с задней площадки вагона с панорамными окнами, прицепленного к скорому поезду «Двадцатый век», и укатил прочь, продолжая кричать что-то жене, Сент-Питер, так часто сетовавший на переизбыток Луи в своей жизни, почувствовал внезапный спад, отчетливое ощущение потери.

Он взял Розамунду под руку, и они отвернулись от блестящих рельсов.

— Мы должны постараться, Рози. Он ждет от нас чудес.

Несколько дней спустя, возвращаясь из поездки по делам газеты, Скотт Макгрегор сел в экспресс «Синяя птица». Войдя в вагон для курящих, он увидел тестя. Тот сидел в пыльной одежде, закрыв глаза и откинувшись на спинку кожаного кресла, потухшая сигара свисала между расслабленными пальцами смуглой мускулистой руки. Скотт вздрогнул; ему показалось, что профессор плохо выглядит.

— Здравствуйте, доктор! Что вы здесь делаете? Ах да! Поездка за покупками. Где Розамунда?

— В Чикаго. В «Блэкстоуне».

— Пересидела вас, да?

— Так и есть. — Профессор виновато улыбнулся, словно ему было стыдно в этом признаться.

Скотт сел рядом с ним и попытался завести разговор. Он пробовал заинтересовать тестя то одной темой, то другой, но безуспешно. Он понял, что впервые видит профессора таким совершенно подавленным и вялым. Это дурной знак; хорошо, что до Гамильтона всего полчаса езды. «Старику нужен отдых, — подумал Скотт. — Розамунда в Чикаго загоняла его до смерти. Разве можно делать из него мальчика на побегушках! Надо сказать Китти, что нам следует позаботиться о ее отце. У Марселлусов нет жалости, а Лиллиан до сих пор не сомневается, что у него сил хватит на троих».

В тот вечер миссис Сент-Питер стояла у французских окон в гостиной, с некоторой тревогой поджидая мужа. Чикагский поезд обычно прибывал вовремя, и муж наверняка должен был взять такси от вокзала, ведь стояла сырая февральская ночь и с озера дул пронизывающий ветер. Однако Сент-Питер пришел пешком. Когда он появился у ворот, жена по походке и осанке поняла, что он очень устал. Она поспешила открыть парадную дверь и спросила, почему он не поехал на такси.

— Право, не подумал. Я человек привычки, а ездить на такси у меня нет обыкновения.

— Да еще в самом легком пальто! Я думала, ты надел его только потому, что собирался купить в Чикаго новую шубу.

— Ну не купил, что уж тут, — с некоторой резкостью сказал он. — Давай на время забудем глагол «покупать» во всех формах. Задержи ужин, хорошо? Я хочу принять теплую ванну и переодеться. Я здорово прозяб по дороге.

Миссис Сент-Питер отправилась на кухню, а после благоразумного промежутка времени последовала за мужем наверх и зашла к нему в комнату.

— Я знаю, ты устал, но скажи мне одну вещь: ты нашел расписной испанский спальный гарнитур?

— О, конечно! Несколько.

— Красивые?

— Очень. Во всяком случае, думаю, показались бы красивыми, будь они вне кучи других вещей. Слишком много, конечно, хуже, чем слишком мало — чего угодно. Получилась скорее оргия приобретательства.

— Розамунда потеряла голову?

— О нет! Сохраняла полное хладнокровие. Надо сказать, во время шопинга она держится безукоризненно. Интересно, где девушка, выросшая в нашем старом доме, этому научилась. Она была как Наполеон, грабящий итальянские дворцы.

— Не будь суров. Во всяком случае, у тебя вышел славный небольшой отпуск.

— Очень дорогой для бедного профессора. И очень утомительный.

Миссис Сент-Питер заметно встревожилась.

— Ты хочешь сказать, — тихо выдохнула она, — что Розамунда позволила тебе...

Он резко оборвал жену:

— Я хочу сказать, что заплатил за себя сам, как, надеюсь, смогу делать и дальше. Предположение, что я не могу себе этого позволить, могло быть продиктовано самыми лучшими чувствами, но я с ним не согласился бы. Я вполне готов позволить себе небольшую расточительность, чтобы быть полезным женщинам моей семьи. Любое