Однажды Аргентина - Андрес Неуман

обезьяной. Но что-то не давало мне преступить порог контролируемого насилия: к моему собственному разочарованию, я чувствовал, что не способен вмазать кому-то кулаком. Может, поэтому так часто фантазировал на эту тему, когда закрывал глаза.

Любопытно, что мы все отлично понимали законы физической иерархии и соответствующее распределение власти, молча поддерживали ее и соблюдали правила. Было ясно, что среди нас есть сильнейшие, и никто никогда не бросал им вызов в открытую. Не припоминаю я также и столкновений в группе самых сильных или в следующей по силе группе. Видимо, их представители чувствовали себя обладателями одной и той же привилегии, которую нужно охранять.

Во вторую по силе группу входили молчаливая глыба Фернандес, Алонсо, владеющий приемами карате, Эмсани, известный своей вспыльчивостью, и, может, еще Пас, неуклюжий, но мощный, как танк. Сразу за ними, даже претендуя на их места, следовали жилистый Герреро, остроязыкий Риос, электризованный Йепес, мой сосед Рамос, низенький, но импульсивный Мизраи, возможно, еще Тальябуэ и, разумеется, Толстяк Сесарини. Затем шел средний класс драчунов, густонаселенный сектор, члены которого как могли доказывали свою кровожадность, стараясь не свалиться на нижнюю ступень и не угодить в филиал ада школьных перемен: группу слабаков.

Члены этой группы проявляли смесь бессилия со смирением и вынуждены были изо дня в день терпеть угрозы, давление и всевозможные унижения. Стоило кому-то попасть к слабакам, первым делом ему следовало искать защитника в доминирующих группах, ну или же угощать сладостями, делиться бутербродами, одалживать игрушки и с размахом отмечать день рождения. Иначе пиши пропало. Слабаки сопротивлялись редко: зная, что им все равно не спастись, они позволяли над собой издеваться.

И хотя благодаря моей любви к спорту, а может, умению вести словесные перепалки к слабакам меня не причислили, на большее этого все равно не хватало. Так что время от времени приходилось искать подходящую потасовку, чтобы не потерять свой заслуженный жалкий статус. Дело в том, что я довольно долго никак не проявлял предполагаемую мужественность. Чем старше становились мы сами, тем суровее становились правила, а вызовы обретали конкретную форму: например, в шестом или седьмом классе, если ты не успевал вовремя дать кому-нибудь в рожу, то автоматически становился кандидатом в слабаки. Теперь мне самому угрожала такая опасность, и я не знал, как этого избежать.

Когда во время перемены затевалась драка, зрители вели себя по-разному в зависимости от того, кто участвовал. Если дрались слабаки, мы едва удостаивали их вниманием, так, между делом, а потом просто разнимали, словно демонстрируя, что такое жалкое зрелище не стоит пролитой крови. Если же борющиеся принадлежали к одной из высших каст, вокруг них мгновенно образовывался тесный круг зрителей. Зрители выкрикивали имена дерущихся, попеременно их поддерживали, на полную катушку наслаждаясь ощущением непредсказуемости, а когда битва или перемена подходили к концу, победителя определяли перешептывания разобщенных трибуналов. Поэтому самую мощную поддержку ребят я заслужил, когда, сам не зная как, впервые в жизни поднял кулак и случайно угодил им в лицо разъяренному Толстяку Сесарини.

Зачинщиком драки был он. Он пыхтел. Он грохотал. Бросался на меня, раскрасневшись от злости. В панике я реагировал во сто крат быстрее, так что сначала занимался лишь отражением ударов. Однако в какой-то момент, вскинув правую руку в попытке защититься от нападения, я случайно вмазал в рот моего противника. И все, просто удар вслепую, нелепая случайность. Но обезьянья фортуна распорядилась так, что нижняя губа Сесарини закровоточила. А в подобных случаях все решала кровь. Меня, пребывавшего в шоке, без заметных ран, весь следующий урок одобрительно похлопывали по плечу и подбадривали: так я доказал, что не принадлежу к группе слабаков и могу продолжать пользоваться всеми причитающимися мне привилегиями. А вот Толстяку Сесарини пришлось пару раз подраться, чтобы вернуться на полагающееся ему место. Но дружить мы не перестали.

Со временем у нас, мальчишек, появилась привычка наваливаться друг на друга со спины и, обхватив за талию, пристраиваться сзади, в шутку изображая изнасилование. Наша излюбленная шутка, наш воинственный клич, наша кипучая мужественность. Не будем отрицать: нас это заводило. Дальше заходили только в Ассоциации молодых христиан — спортивном клубе, где мы тренировались до изнеможения, ходили в походы с палатками, будто настоящие исследователи, состязались не на жизнь, а на смерть с другими командами по плаванию, вопили и пихались в зале. Там, в раздевалках, — что может быть мужественнее? — некоторые мои голые товарищи подставляли друг другу стоящие члены или же, опираясь руками на шкафчик, выгибали спины в ожидании атаки. Ничего больше: только гогот, вопли, совместный душ.

Помню, как засмущался однажды Ирибарне, придя ко мне в гости. Нам тогда было лет одиннадцать-двенадцать. С Ирибарне нас связывала теплая дружба, как мало с кем в школьные годы. Я восхищался его чувством юмора и тем, что он не нуждался в драках. Мы пили кофе с молоком и делали вместе домашнее задание, то и дело отвлекая друг друга, набрасываясь со спины. Вдруг Ирибарне заволновался и поделился опасениями:

— Че, Неуман, разве это не гомосятина?

— Дебил, мы же не гомики!

— А, ну да, ты прав, что-то я тупанул, — задумчиво согласился он.

33

Принадлежать двум берегам — вовсе не повод для сожалений. Если корни у тебя двоятся, можно сказать, время тоже удваивается. Мой прадед Хонас ребенком сменил Гродно на Ла-Пампу. А на пороге старости он опять пристал к новому берегу: на сей раз ради любви.

Прабабушка Сара умерла весной 1955 года, город еще не успел остыть после бомбардировок площади Мая. Почти сразу после этого родилась тетя Понни, запрещавшая называть ее Сарой, но унаследовавшая прабабкины глаза. А еще несколько лет спустя прадед Хонас женился во второй раз, на Ане Марии Найдич, которая просила называть ее Анитой.

Овдовевшая, как и он, дерзкая и заразительно смешливая Анита была, в двух словах, прабабушкой в джинсах. Ее жажда молодости изумляла молодежь нашей семьи: Анита совершенно заворожила всех своими смелыми высказываниями. Она умела соблазнять не будучи красивой. Лицо ее трудно было назвать классически привлекательным. Никаких удивительных глаз. Никаких ярких губ. Она расчесывала редкие волосы, изобретательно разделяя их прямо посередине, на лбу. А вот ноги ее не утратили былой стройности, и она все время щеголяла ими с очаровательным бесстыдством. Подавленные сексуальные желания, молчавшие в нашей семье из поколения в поколение, хлынули наружу под напором прабабушки Аниты. Эмоционально-телесный баланс изменился. Можно сказать, с того момента, как она ворвалась в нашу жизнь, мы стали тактильнее и научились наслаждаться телом. И даже сегодня