Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Убежденная, что не существует другой судьбы, кроме как жить здесь и сейчас, Анита с удовольствием кокетничала с прадедушкой Хонасом, а тот в свои шестьдесят лет, казалось, открыл Америку. Не знаю, стал ли и он под ее влиянием обращать внимание на свои одежду и прическу, когда шел выступать перед публикой. Возможно, кокетство как жизненную философию прабабушка Анита переняла у своей матери, доньи Хении. Однажды у доньи Хении спросили, почему она никогда не носит черное. Та, уже разменявшая восьмой десяток, отвечала, что начнет одеваться в черное только когда станет старухой.

Анита сама водила машину, да притом ездила на большой скорости. Элегантно курила, как в кино. И нередко грешила игрой в покер вместе с матерью; обе обожали делать большие ставки. Прабабушка жаловалась, что донья Хения жульничает, хотя какая ей была разница, если после каждой партии обе напивались за счет победительницы. Надо признаться, в детстве у моего отца были две любимые игрушки: машинка для тасовки карт и цветные фишки, которые донья Хения и Анита использовали для ставок. Да и сам я в возрасте двух-трех лет развлекался с этими нечестивыми предметами. Более того, судя по рассказам, прабабушка Анита пыталась обучить меня игре в покер раньше, чем я научился обходиться без подгузников.

Как истинная гедонистка, она умела готовить с умом, то есть мастерски творила кулинарные изыски из остатков. Среди ее коронных блюд числились кныши из слоеного теста с картошкой или сыром, а также вареники с какими-то невообразимыми соусами. Бывало, что родственники, облизываясь, приходили к Аните на ужин, но обнаруживали ее лежавшей на диване. Она начинала оправдываться, что из-за ужасной головной боли не смогла ничего приготовить, и лишь при виде вытянувшихся от разочарования лиц внуков спрыгивала с дивана и, смеясь, бежала выключать духовку. Анита никогда не жаловалась. Я думаю, может ли быть такое, что она, как это свойственно таким компульсивно-радостным людям, плакала по ночам, когда никто не видит.

Возможно, удачу отсыпают порционно, потому как в последние годы прадеду Хонасу в абсолютном счастье было отказано. В 67-м году его частично парализовало: оборвалась связь с одним из «берегов». Как раз в те дни разразилась Шестидневная война, насчет которой прадед не смог выдавить ни слова. Он утратил речь и лишь частично восстановил ее ценой огромных усилий. Мой отец, только-только поступивший в Национальный колледж Буэнос-Айреса, ходил навещать его, а после шепотом беседовал с Анитой. Хонас изо всех сил пытался объясниться. Анита, защищаясь улыбками, пыталась переводить.

Когда-то донья Хения уехала из России замуж в Хунин — место, тесно связанное с Эвой Перон[38]. Поэтому, едва речь заходила о Хунине, донья Хения задорно приговаривала: «Мы с Эвитой…» Позже она перебралась в Крус-дель-Эхе, в провинции Кордова, где работал врачом доктор Ильиа. Еще тогда он полушутя пообещал донье Хении, что, если когда-нибудь будет президентом, она станет первой гражданкой, которую он примет в Розовом дворце[39]. Каково же было ее удивление, когда, одержав победу на выборах, президент Ильиа пригласил ее в свой кабинет. Врачонок тянет, но всегда исполняет обещания, частенько уверяла донья Хения. Противники и правда обвиняли президента в нерасторопности и несообразительности. Он был объектом общественных насмешек, а журналисты вообще прозвали его «черепахой». После организованного Онганиа переворота, которому «черепаха» сопротивлялся так храбро, что вынудил пинками выталкивать себя из розового дворцового панциря[40], донья Хения стала свидетельницей того, как Ильиа вернулся в Крус-дель-Эхе и продолжил жить так же скромно, как и прежде.

Все глубже и глубже погружаясь в молчание, полное мнений по самым разным вопросам, прадед Хонас умер в октябре 73-го года, на той же неделе, когда Перон вернулся к власти после двадцати лет в изгнании. Случай, большой любитель подшутить, распорядился так, что главные даты в жизни моих предков, убежденных антиперонистов, оказались напрямую связаны с важнейшими перонистскими датами. После поминок по Хонасу донья Хения переехала в Буэнос-Айрес, чтобы оставаться рядом с дочерью до конца своих дней. Их оказалось немало, и ни один не прошел без водки. Повторно овдовев, прабабушка Анита заявила, что ее больше не интересует замужество. Она утверждала, что в таком возрасте достаточно, если у мужчины хотя бы впечатляющее чувство юмора.

— В нашем возрасте секс отходит на второй план. Только вот беда, что мои сверстники такие зануды! Сами не знают, что теряют.

Анита скрывала от близких свою болезнь, пока кто-то не узнал о ее частых кровотечениях. Тут дедушка Марио вмешался и диагностировал у нее рак кишечника, который можно было вылечить, если бы диагноз поставили раньше. Какие боли ты замалчивала, прабабушка? В перерыве между обследованиями Анита сбéгала в парикмахерскую и по дороге заглянула в химчистку за коврами. Врачи, изучив результаты анализов, решили ее оперировать. Несколько дней Аните пришлось пользоваться зондом для справления нужды, и она безостановочно сыпала неприличными шутками, так что медсестры, менявшие ей катетер, просто валились со смеху. Девочки, возмущалась прабабка, что это вы тут писаетесь, это для меня!

За несколько часов до того, как ее увезли в операционную, откуда она уже не вернулась, Аниту навестил мой отец. Когда он поинтересовался ее самочувствием, та ответила:

— Потрахаться бы сейчас, а то мало ли. Ну а что ты хотел услышать, милый мой, ты уже взрослый мальчик. Дай мне зеркальце! Вон оно, на столе.

34

То была коробка с пазлом из пятисот кусочков, с изображением мотоциклиста, зависшего в воздухе в огненном кольце. Не помню, собрал ли я его хоть раз целиком. Однако это был мой любимый пазл: в коробке, помимо крошечных деталей и их глухого перестука, хранились мои порнографические сокровища.

Например, журнал «Пентхауз» — девушка с грудью невообразимых размеров, державшая в руках арбуз, который не особо что-то прикрывал. Юбилейный выпуск «Плейбоя», в котором, аллилуйя, текста почти не было, зато имелось более ста страниц фото; номер я выменял у Тальябуэ, написав за него несколько сочинений для сеньора Албанесе. Третий, отвратительного качества журнал, потрясший мои чувства, назывался «Кокотка и пилотка», в общем, что-то про авиацию. И еще пара номеров «Секс-юмора», тоже отечественного производства и куда более изобретательного содержания.

К этому каждодневному репертуару (возможно, самый подходящий эпитет для моих инициаций) со временем добавлялись все новые составляющие. Например, бразильский номер «Плейбоя»: заголовки на португальском как-то по-особенному подстегивали воображение; и еще один слишком откровенный журнал, который поначалу захватил меня, но со временем разочаровал, так как не давал простора для фантазий.

Все