Однажды Аргентина - Андрес Неуман

сыром, который Эстер, супруга маэстро, каждый день подкладывала ему тайком. Ди Гримальди открывал чемоданчик в присутствии учеников, брал сверток с сэндвичем, с нежной досадой щелкал языком и невольно улыбался. Если ученик играл хорошо, Ди Гримальди отдавал ему бутерброд. У самого маэстро редко бывал аппетит. Да и со временем он все меньше играл сам.

Ди Гримальди говорил, что раньше слишком много курил. Он начал отменять некоторые занятия. Вскоре ему пришлось покинуть квинтет. Чуть позже — оркестр. В середине семидесятых отец слушал последнее соло маэстро: аллегретто из Второй симфонии Брамса. Дивное соло, прощальный жест. Уже выйдя на пенсию, Ди Гримальди полностью посвятил себя преподаванию, хоть и не всегда был в состоянии принимать учеников. Он продолжал сжиматься на сиденье, быстро скрещивал ноги и искал нужный звук, прикрывая глаза рукой; но сам больше не играл. Мой отец стремился играть безупречно и пытался вобрать в себя все, пока еще оставался воздух. В некотором смысле он задышал через своего учителя.

Я помню Ди Гримальди как первого человека в мире, которому удалось заткнуть меня на несколько часов: он научил меня играть в шахматы. Я тогда был очень мал и считал его кем-то наподобие дальнего родственника. Идя к нему в гости, я знал, что на журнальном столике у дивана меня ждет электронная доска с расставленными фигурками. Ди Гримальди просил меня быть потерпеливее. А главное, не болтать: нужно думать, хорошо думать. Мы играли против машины, а машина очень, очень умна. Время от времени он бросал на доску взгляд и делал свой ход. Он кратко, но чрезвычайно точно объяснял, как разыгрывается партия. Я завороженно следил за доской и за ее огоньками. Если я начинал терять терпение, Ди Гримальди клал руку мне на голову и смотрел на меня, покручивая ус. Тогда я снова сосредотачивался на игре.

Через год после смерти дедушки Марио Ди Гримальди последовал за ним. Папа узнал об этом как раз на улице Медрано: старый дедов кабинет только что выставили на продажу. Медрано 237, понедельник, среда и пятница. В тот вечер, освобождая кабинет своего отца, папа вдруг осознал, что остался один на один со своими руками.

39

Я был влюблен в рыжеволосую девочку, даже не подозревавшую о моей любви. Ариадна. Надо признать, само ее имя должно было дать мне подсказку. Но кто в таком возрасте тратит время на мифологию?

Каждый январь я встречался с Ариадной, чтобы расстаться снова. Мы ездили вместе в летний лагерь в Альмиранте-Браун. Распахнутое небо. Просторные газоны. Трепещущие бассейны. Раздевалки, расположенные, ох, слишком близко друг к другу. Я отчаянно сходил с ума по бронзовости Ариадны, по ее чересчур широкой улыбке. Когда она сощуривала свои черные глаза, казалось, они больше не распахнутся. Дымка веснушек оттеняла ее кожу. Яд радости. Я любовался Ариадной, и слова не спешили мне на помощь. Светлые волоски, блестевшие на ее крепких бедрах, заставляли меня не на шутку терять голову.

Я прискачу на жеребце, нет, приеду на мотоцикле, ворвусь на кабриолете, как из коллекции «матчбоксов», только огромном, и припаркуюсь прямо напротив ее дома на улице Хункаль. Она увидит меня с балкона и спустится в своей легкой ночнушке, и мотор заревет, и волосы Ариад-ны оставят в воздухе шлейф красноватой пыльцы, и мы умчимся к нашему дому, где я, валяясь на кровати, расчувствовавшийся и взволнованный, в деталях продумывал эту сцену.

Рисуя все это в голове, я постоянно изобретал всякие дерзости. Но, встречаясь с Ариадной лицом к лицу, отваживался только на целомудренные ухаживания, например коснуться ее руки, расчесать ей волосы, пока мы сидим на газоне, или подарить маргаритку. При виде Ариадны у меня кружилась голова. Блаженный страх. Мы разговаривали, гуляли, играли. Делали все что угодно, только не то, что я репетировал ночи напролет, покрывая поцелуями зеркало.

Даже те единственные ласки, которыми мы с Ариадной успели обменяться, были понарошку. Получилось урвать их во время игры в «светофор»[41]. Хотя в том возрасте я уже без проблем выговаривал слово «ситафол», но все еще не способен был выговорить те два-три слова, которых, возможно, вполне бы хватило. Моя рыжеволосая любовь носила фирменную обувь и ходила в частную школу. Она жила в районе Норте[42], в квартире со множеством коридоров и комнат, где ее родители, принимая гостей, угощали их индийским чаем. Поэтому я наивно верил, что, если у меня есть хоть малейший шанс претендовать на Ариадну, нужно будет предварительно подготовить возвышенную и церемонную речь, пламенную, как ее волосы.

Лето следовало за летом, молчание за молчанием. Каждый год мы с Ариадной, словно повинуясь какому-то негласному правилу, разлучались до следующей смены. Летом 88-го или, может, 89-го я вернулся в лагерь чуть более подкачанным, с наметившимися усами и с твердым намерением заявить о своих чувствах без всяких преамбул и репетиций. В первый же день смены я вбежал в автобус, готовый к любым последствиям, и оглядел салон; но не увидел там Ариадну. Позже ребята рассказали, что родители увезли ее в США совершенствовать английский. Я тут же потерял интерес к летним лагерям. И след Ариадны. Писем мы не писали, хотя я написал ей несколько стихов, которые наверняка довели бы ее до слез. Слез ужаса.

40

Как натянутая струна, замерло папино сердце в тот вечер, когда он впервые услышал мамину игру на скрипке. А поскольку жизнь — любительница подшутить, произошло это на предсвадебной вечеринке.

Маму тогда позвали играть в составе квартета «Маленькую ночную серенаду» Моцарта — любимое произведение невесты. Раз за разом она просила музыкантов сыграть на бис. Божественно, божественно! визжала невеста, даже не подозревая, что совсем скоро ее ждет развод.

А отца между тем сильнее моцартовской маленькой ночной серенады пленяло маленькое вечернее платье. И когда музыканты отыграли на бис в заключительный раз, отец пошел поздравить квартет, но главные комплименты адресовал молодой скрипачке. Тогдашний мамин парень был второй скрипкой в квартете. Они поболтали все втроем, выпили вина и обсудили разные моцартовские записи. И хотя отец вел себя со скрипачом безукоризненно учтиво, тот не мог не заметить напряженного внимания, которым незнакомец удостаивал его напарницу. Так что скрипач пытался больше говорить сам, напоминал маме, что они очень устали, и предлагал пойти в местечко потише.

В меру ревниво он объявил наконец, что идет домой, но увидев, что мама не собирается уходить так рано, тактично оставил их с папой наедине. Вот так мои