Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Моя мать была подростком, когда Бланка и Леонардо встретились вновь. Воссоединение брата с сестрой произошло в Западном Ланусе. Дедушка Хасинто, в конце концов поддавшись на уговоры дочерей, дал свое позволение, но сам не поехал. Было решено периодически устраивать семейные обеды, в которых Хасинто со временем стал принимать участие. Кто-то даже припоминает, что за тем последовали новые соблазнительные предложения и очередные займы.

Холодным весенним утром, где-то в середине семидесятых, как раз незадолго до моего рождения, тело Леонардо обнаружили в багажнике бесхозного автомобиля. О нем уже давно не было ни слуху ни духу: Нормита сгрызла все ногти под корень. Услышав новость, дедушка Хасинто не произнес ни слова. Он лишь задумчиво помолчал и убрал с книжной полки улыбающуюся фотографию, которую поставила Бланка.

Нормита горько оплакивала мужа, хотя не так долго, как сама того ожидала. Никто из домашних не смог мне поведать, чем закончилась та история. В конце концов, видимо, все посчитали, что расследование и выяснение деталей вряд ли изменят фатальность ситуации. Как знать, может, перед тем, как его скрюченное тело оказалось в багажнике на пустыре, Леонардо собирался наконец выполнить все данные некогда обещания.

Никто не смог — или не захотел — делиться со мной подробностями. И только спустя много лет тетя Диана походя обронила факт, которого я прежде никогда не слышал: оказывается, Леонардо всю свою жизнь боролся за социалистические идеи, а в последние годы взгляды его сделались еще радикальнее, и он примкнул к Социалистической рабочей партии, по идеологии близкой к троцкизму. Почему-то, когда речь заходила о Леонардо, про это не говорили: в семейных преданиях он прослыл денди, а не политическим активистом. Куда охотнее ему простили бы мошеннические махинации или даже связь с мафией, чем революционную деятельность.

Под конец разговора, не выдержав лавину моих вопросов, тетя Диана шепотом добавила: «Ну, вообще-то, поговаривали, что во всем виноват Тройной А[45]». Эта военизированная группировка, осуществлявшая государственный террор, убила более тысячи человек в период между 1973 и 1976 годом.

Тогда я снова задумался о жизни Леонардо. Перебрал в памяти все черты и привычки этого персонажа. Задумался о его бесконечных займах и долгах. О загадочных тратах, которые постоянно списывали на неудавшийся бизнес, любовь к хорошей одежде и хорошему алкоголю, на вероятную игроманию. О внезапных ночных исчезновениях, когда он без предупреждения по многу дней не появлялся дома, и все в глубине души предпочитали оправдывать это бесстыдными изменами. О тех ночах, когда опускались жалюзи на окнах, а свет внезапно гас. О неизвестных, которые колотили в дверь. И мне подумалось, что, какой бы ни была правдивая история моего двоюродного деда, тот факт, что никто не задает вопросов, свидетельствует не столько о загадочности отдельной человеческой судьбы, сколько о глухом коллективном молчании.

44

На проспекте Индепенденсиа, между улицами Дефенса и Боливар, располагалась лавочка мороженого «Паццо Тельмо». В лавку заглядывали и наши соседи. Встречая там меня, они просили передать привет родителям, а я ужасно смущался, потому что заходил туда потратить часть сдачи.

Хосе-Луис, мороженщик, научил меня накладывать мороженое в рожок и лучше играть в шахматы. Мы часами напролет болтали в подвале, пока он готовил смеси для мороженого. Поскольку Хосе-Луис с лихвой возмещал то, что я успевал съесть, тамошнее мороженое казалось мне бесконечным. Моим любимым сочетанием был грейпфрут с фирменным шоколадом; только в редких случаях я готов был променять его на шербет из сабайона[46]. Помню, как входил в лавку в шортах и футболке. Гордо рассекая очередь и ловя на себе подозрительные взгляды покупателей, я протискивался через проход в прилавке. Спустившись по ступенькам, я обнаруживал Хосе-Луиса либо над ведрами с ингредиентами, либо с очередной шахматной книгой, либо потягивающим мате. Не припомню, чтобы хоть раз видел его за другим занятием, кроме мороженого, шахмат или мате.

От Хосе-Луиса я узнал, что, как только разыгран дебют и сделан первый ход, шахматную партию выигрывают (если только не допущена серьезная ошибка) скромные, трудолюбивые пешки. Поначалу я яростно сопротивлялся этой смиренной идее. В детстве хочется выигрывать с помощью вездесущей ярости королевы, за счет прямолинейного натиска ладьи, ну или как минимум стремительной стрелы слона. Мороженщик развеял мои заблуждения. А еще он стал вторым человеком, после Ди Гримальди, которому удалось заставить меня помолчать пару часов. Время от времени Хосе-Луис отрывал взгляд от доски, коварно усмехался и говорил мне: «Ну что, горемыка?» От его немногословного вызова я испытывал смесь восхитительных чувств: мороз по коже и наслаждение, помело и домашний шоколад.

Хосе-Луис ломано изъяснялся на английском и итальянском, выдумывал великолепные истории, а главное, казался знатоком жизни. Он рано ушел из дома, ему пришлось бросить учебу. Он работал с двенадцати лет — как раз столько тогда было мне. Он, еще молодой, казался изъеденным какой-то преждевременной тоской. У него были легкие волнистые волосы, начинавшие выпадать. Заостренные черты лица. Изящный нос, которому я завидовал. Круги под глазами, выглядевшие нарисованными, и брови, напоминавшие мефистофелевские. Стремительная улыбка, позволявшая незаметно добавить ложечку горечи или насмешки. Мокко или лимон. Помимо его брата, который тоже работал в лавке и тягал штангу, я не слышал, чтобы у Хосе-Луиса имелись другие родственники.

Горстка случайных людей в итоге становится нашей семьей. Люди, которые появляются и исчезают из повествования. В том числе случайные встречные. Мог ли мороженщик представить, как мне будет его недоставать? Я никогда не забуду твое лицо, Хосе-Луис Мартинес. Мы все еще должны обняться по-мужски.

45

Леонардо — не единственный мой дедушка-денди. Был еще и Качо, брат бабушки Дориты. Качо, неудобный призрак. После смерти Качо родственники обычно старались о нем не говорить или же просто вздыхали: бедный, бедный Качо. Такой молодой, вся беда от нервов. Заботливое сочувствие и безжалостная дистанция одновременно. Как и в его детстве: бедняга, он такой нервный, не трогайте его, оставьте в покое, твердили все хором. Так что Качито, окруженный всеобщей нервозностью по поводу его нервов, никогда полностью не принадлежал нашему миру.

Мой двоюродный дед перешел в газообразное состояние. «Качо не умер. Он просто испарился, — сказал мне кто-то однажды. — Есть люди, которые не оставляют после себя реальный след и какую-то материальную и осязаемую память, а кажутся выдуманными персонажами». Его решительно темный