Однажды Аргентина - Андрес Неуман

стороне, у республиканцев. Там Хонас знал несколько местечек, куда обычно наведывались эмигранты[49] и им сочувствующие. Но его попросили подождать именно здесь, а ему не хотелось казаться невежливым. Сверившись с наручными часами, прадед убедился, что пришел рано. Он сел за столик и с чувством неловкости стал рассматривать висевшие на стенах вырезки и фотографии в рамках.

К нему подошел низенький широкоплечий официант, с резковатыми движениями, но безупречными манерами. Хонас поздоровался в ответ и заказал кофе. Приняв заказ, официант замешкался и, склонив голову, принялся разглядывать заголовки в газете Хонаса. Прадеду было из-за чего волноваться: ничто не сдерживало наступления Гитлера, который начал с Польши, родины Хонаса, продолжил Голландией, Бельгией и Францией, а теперь грозил занять Англию. К тому же несколько дней назад убили Троцкого.

— Вы это видели? — прокомментировал официант, просвистывая согласные на кастильский манер[50], и указал на фотографию президента Ортиса: конгресс не одобрил его прошение об отставке. — Ну и ну! Нам теперь что, на коленях валяться, чтобы этот тип изволил остаться? Извините, что помешал вам, сеньор, просто это совсем уж ни в какие ворота.

Прадед Хонас взвешивал, что будет лучше: промолчать или ответить уклончиво. Однако не смог скрыть гримасу отвращения и удержаться от иронии:

— Меня удивляет, что вы так отзываетесь о своем соотечественнике.

— Мой соотечественник? С чего бы это?

— Если я не ошибаюсь, президент Ортис — потомок басков.

— Вообще-то, сеньор, я из Леона! Так что ума у меня побольше. Да и какая разница, он же все равно продался англичанам.

— Так утверждают националисты.

— Что делает им честь, сеньор. Это, к слову, и моя страна.

— Само собой, само собой.

— Вот то-то и оно. Пусть себе спокойно уходит в отставку.

— Вижу, вы человек твердых принципов.

— Да, сеньор, абсолютно верно. В важных вопросах нужно придерживаться твердых принципов. К тому же, подозреваю, этот блаженный скоро совсем ослепнет. И поделом ему, раз не желает ничего не замечать.

— Понимаю. Вы бы, конечно, предпочли вице-президента Кастильо.

— А мне какая разница! Но уж если выбирать, то Фреско. Чего бы нам тут не помешало, так это побольше порядка да поменьше беспредела, понимаете меня? Уж это я по своему опыту говорю, сеньор. Сами полюбуйтесь, как всю улицу заполонили красные.

Хонас водрузил на нос свои круглые очки, взглянул на часы (он пришел слишком рано) и на дверь.

— Извините, у меня сейчас важная встреча. — Он снял с ручки колпачок.

Официант рассыпался в извинениях. Хонас посмотрел вслед его удаляющейся спине и вздохнул. Принеся поднос с кофе, официант обиженным тоном продолжил:

— Вы наверняка считаете, что подобные вопросы не в моей компетенции. Многие так думают. Но я всегда считал, что, откуда бы ты ни приехал и чем бы ни занимался, не нужно отказываться от права на собственное мнение, даже из лучших побуждений…

— Минуточку, давайте не путать понятия, — пришлось отозваться Хонасу, для которого оторванность от родной земли не была пустым звуком. — Я полностью признаю ваше право иметь собственное мнение. Но все же на некоторые темы следует рассуждать, как бы сказать? — крайне осторожно.

— Что я и делаю, сеньор! Поэтому беспокоюсь, что мы можем докатиться до анархии, понимаете вы меня? Нам здесь не помешал бы сильный лидер, как в других странах.

Хонас ненадолго задумался. Затем, сделав глоток кофе, он рискнул спросить:

— Вы не обидитесь, если я задам вам один маленький вопрос?

— Да с чего бы! Спрашивайте, конечно.

— Знаете, я просто подумал, что теперь, когда Гражданская война в Испании позади, разве там вам не жилось бы лучше?

— Ох, даже не знаю. Я ведь здесь целых десять лет, понимаете? С тех пор, как Примо де Ривера пришлось отречься. Тем паче жизнь тут наладил, семьей обзавелся. Двое моих детей родились здесь. И земля эта мне дорога. Разумеется, по родине я скучаю. Не сказал бы, что это невозможно, но вернуться сейчас было бы непросто.

— Понимаю, — сказал Хонас, на этот раз без всякой иронии.

Прадед еще раз взглянул на часы, подпер подбородок рукой и украдкой устремил взгляд куда-то за дверь. Но вдруг, словно очнувшись ото сна, он распрямился.

— Извините, вы сказали, Примо де Ривера? Вот ведь жалость.

— Почему, сеньор?

— Потому что ваша новая страна, — с улыбкой ответил Хонас, — тоже оказалась республикой.

— Ага, — проворчал официант. — С вашего позволения, пойду я. Посетители ждут.

— Ступайте, разумеется.

Прадед Хонас допил кофе. Решил немного почитать в оставшееся время. Поправил очки. Открыл книгу, только что купленную по рекомендации друга. Книга вышла в издательстве «Лосада». Лаконичное заглавие гласило «Поэзия 1924–1939». Автора, только перебравшегося в Буэнос-Айрес, звали Рафаэль Альберти[51]. Прадед выбрал стихотворение наугад. Если понравится, он даст почитать Дорите.

48

Мама казалась встревоженной. Причин я не понимал. Я дал ей почитать рассказ, на который потратил множество часов, тщательно записал его в разлинованной тетрадке, а потом перепечатал двумя пальцами на нашей печатной машинке. Сюжет был незамысловат: некий парень расчленяет подружек и собирает из них пазл-изображение умершей матери.

Испуганная и смущенная мама признавалась друзьям, что в последнее время ее сынишка явно оживился, но теперь он заделался автором ужастиков типа «На помощь!» (мужчина становится жертвой осадивших его соседей-пироманов, обращается за помощью и утешением к своей бабуле, а та, выслушав внука, с жестокой усмешкой подносит ко рту спичку); «Рыбка» (мужчина, одержимый взглядами животных, мстит своей рыбке, спуская ее в унитаз, в то время как его собственный дом заполняет вязкая жидкость); «То самое слово» (знаменитая поэтесса страдает от творческого кризиса, потому что не способна написать слово «смерть», а потом родные обнаруживают странные пропуски в ее завещании); «Он» (шизофреник пишет отчаянно мопассановское письмо лучшему другу, моля о помощи, поскольку стал жертвой своего второго «я», и то беспрестанно его терзает, но стоит закончить письмо, как второе «я» рвет это письмо, седьмой раз по счету, раньше, чем герой, на мгновение вернувший себе контроль, успевает спуститься в подвал заточить топор); «Удвоенные убийцы» (по-борхесовски отвратительные зеркала, хоть и куда менее изощренные, бесконечно умножают героя, который пытается сбежать, поняв, что его отражения ожили и теперь совершают преступления, но однажды он узнает, как приятно причинять боль ближнему, и тогда превращается в собственное отражение); и прочие убогие рассказы, постепенно набиравшие кровожадность.

Только одному взрослому такие рассказы совершенно неожиданно пришлись по вкусу: бабушке Дорите. Понятно, что подобные страшилки нравились моим школьным товарищам, а у Ворона, хоть он и старался выглядеть невозмутимым, сбивалось дыхание, когда я зачитывал их ему по телефону.