Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Индейские черты? У Касаретто? Увидев портрет прадеда Мартина, я попытался навести справки. Но те скудные данные, которые удалось выведать, не развеяли моих сомнений. Бланка почти не помнила мать Мартина и, судя по всему, не очень много знала о своем отце. Моя мама, родившаяся вскоре после его смерти, тоже ничего не сумела подсказать. В конце концов, проконсультировавшись с тетей Дианой, которой по праву перворожденной достались кое-какие смутные воспоминания о деде (а также фотография, на которой он еще больше похож на индейца), я узнал удивительную вещь.

За некоторое время до этого моя тетя Диана занялась изучением семейного древа. Судя по всему, ее поискам никто не придал особого значения или же придал ровно столько, чтобы поспешно обо всем забыть. Настоящая фамилия прадеда Мартина была вовсе не Касаретто, а Пассикот. Его отец, состоятельный господин французского происхождения, обрюхатил простую девушку со скромной фамилией Часаррета, как я понимаю, метиску индейско-баскских кровей. Из соображений престижа (а также, будем откровенны, по причинам этнического характера) семья прапрадеда ни в коем случае не потерпела бы свадьбу с кем-нибудь вроде прапрабабки Часарреты. Ребенка признали, но месье Пассикот поспешно заключил брак с женщиной своего круга. Вот почему Мартин отвергал фамилию отца, а по достижении совершеннолетия придумал себе другую, воссоздав материнскую фамилию на итальянский манер: Касаретто. Очередная выдуманная фамилия: возможно, эта традиция хорошо иллюстрирует нашу семейную склонность к выдумкам.

Если вкратце, в жилах у прадеда Мартина текла французская и баскская кровь, а также кровь индейцев пампы, и это не считая апокрифической итальянской. Как знать, не встреча ли противоположностей — прапрадедушки Пассикота и прапрабабушки Часарреты — послужила началом прадедовой борьбы и его внутренних противоречий. Причиной его активистского пыла и жажды занять уважаемое положения в обществе. Его стремления жениться на бедной француженке и презрения к ее происхождению. Борьбы за права рабочих и домашнего деспотизма. Прадеда, казалось, не волновал диабет жены, чья скудная диета состояла из хлеба с маслом и чудовищного количества вареной сгущенки. Часть зарплаты Мартина уходила на Социалистическую партию, а другая — на обновление роскошного гардероба. Щеголял он им не только в Конгрессе: он также был завсегдатаем вечеринок.

Во время первого срока Перона Мартину предложили небольшую должность в правительстве, что как раз совпало с выходом его труда о пролетарских движениях. Он отказался, разделив позицию товарищей, утверждавших, что перонизм, вместо пробуждения классового сознания и эмансипации народа, ведет к зависимости от правительства и выборному кумовству. Это утверждение передавалось последующим поколениям, которые не спешили ни опровергать эти тезисы, ни интересоваться их смешанным происхождением.

Вплоть до запоздалого примирения, к которому они пришли под конец жизни Мартина, бабушка Бланка недолюбливала отца, шепотом обвиняя его во всех страданиях, которые молча сносила ее мать и о которых мы никогда не узнаем. Последние свои месяцы ослабевшая Жюльет провела в доме у моих бабушки с дедушкой. Маленькой тете Диане пришлось делить с ней постель. Каждое утро, открыв глаза, тетя разглядывала необъятный прабабкин варикоз, изучая его дорожную карту. Незадолго до смерти Жюльет позволила себе одно из немногих роскошеств за всю жизнь: послала в жопу священника, который пришел к ней с уговорами собороваться. Хотел бы я знать, чувствовала ли она в тот антиклерикальный момент, что в некоторой степени воскрешает образ своего отца, скульптора из Буржа. Овдовевший прадед переехал с любовницей в новый дом. Законную супругу он пережил меньше чем на год.

Прадед Мартин, кем только ты ни был. Кого именно стоит помнить? Зная о твоей жизни так много, я не могу тобой восхищаться: безвестная вышивка Жюльет не идет из памяти. Но помню я и о твоем друге Альфредо Паласьосе, уважавшем Эвиту куда больше, чем ее мужа. Он стал первым социалистическим депутатом, заговорившим в конгрессе — это ты не записал, прадедушка? — о неравенстве женщин и их праве голоса. В конце концов, за это и боролись Алисия Моро, Каролина Муссилли и многие другие женщины с фамилиями, похожими на твою.

Знаешь, музыкантов и художников в нашей семье немало. Музыка и картины — вот наша память. Но никто не работал со словом. Я думал, я один такой, прадедушка Мартин, до тех пор, пока не обнаружил твои юношеские стихи. Помню по меньшей мере одно стихотворение, подписанное твоим именем. Не уверен, публиковался ли где-нибудь тот сборник с невинным названием «Юношеский пыл». Но такая возможность — тоже часть истории.

Дедушка, в твоих гражданских стихах «Песнь Сармьенто» немало мусора. Четверостишия до трогательного усердны. Однако, на мой взгляд, с нравственными эпитетами ты переборщил, и, если честно, вся ода кажется несколько затянутой. Но встречаются и прелестные находки, авторские метафоры. В одной из строф, кажется, ты делаешь аллюзии на национальный гимн, это называется интертекстуальность, как тебе такое? В другой — ловко переписываешь известное танго. Есть и забавные рифмы, а твой безупречный одиннадцатисложник — признак искушенного читателя (должно быть, в то время ты зачитывался Рубеном Дарио?), мечтавшего быть поэтом. Прости мне такую откровенность. В конце концов, мы ведь семья.

50

Шел мой последний год в школе: той самой, которую основал Сармьенто. Финансовые магнаты играли со страной в кости. Альфонсин по-прежнему складывал ладони на общественных мероприятиях, но теперь соединял их где-то на уровне лица, словно отказывался смотреть в будущее. Мать по-прежнему посылала меня на рынок Сан-Тельмо, но теперь меня cнедало нетерпение другого рода.

На рынок я обычно входил с улицы Карлоса Кальво, потому что именно у того входа размещались стойки с журналами. Мне нравился чилийский «Кондорито», испанский «Мортадело и Филемон», аргентинские «Секс-юмор», «Исидоро» и «Паторусу», а также потрясающий «Международный шахматный журнал». Первые два были развлекательными, средством от скуки. «Секс-юмор» шел в коробку с мотоциклистом и служил другим целям. В школе мы обменивались номерами с Толстяком Сесарини. Национальную гордость — комиксы про неукротимого патагонца Паторусу (воплощение приземленного морализма и эссенциализма в духе Руссо) и неудержимого плейбоя Исидоро Каноньеса (происходит из семьи военных, архетипичный представитель высшего и худшего класса Буэнос-Айреса, одновременно уморительный и отвратительный тип) — я откладывал до поедания мороженого, купленного у Хосе-Луиса. Мы с моим другом-мороженщиком обсуждали партии из шахматного журнала, где вспыльчивый Каспаров противостоял вежливому Тимману, безжалостно громя его белыми, где терпеливый Карпов в опасной позиции защищался черными, где наш ветеран-гроссмейстер Оскар Панно оказывался в двух шагах от достойной ничьей с грозным Иванчуком.

Но костяшки продолжали падать, и банки загребали всё. Незадолго до того