Однажды Аргентина - Андрес Неуман

что моя двоюродная бабушка Делия случайно потянула запястье и у нее заболела правая рука, она надиктовала мне это письмо, которое я прослушаю только двадцать лет спустя. Бабушка Делия, декоратор и дизайнер мебели, погрузившись в незнакомое молчание пустого дома, принялась расставлять по местам знакомые тени. А потом через какого-то приятеля передала эту запись в Буэнос-Айрес. Маурисио был тогда на съемках очередного документального фильма, а Мартин поехал с ним. Так что дома бабушка оставалась одна. И той ночью решила поговорить со мной без моего ведома.

«Я сейчас в спальне» (ее голос немного удаляется, уходит в нос, становясь более вкрадчивым, словно она прилегла на кровать), «с магнитофоном и сигаретами, налила себе бокальчик, думаю, лишним не будет, согласен? просто я чувствую, не знаю, как это сказать» (и что-то так легко, что-то в ее голосе и в дыхании у магнитофона ломается: какое-то равновесие в горле, какой-то клапан в груди), «я вдруг прямо распереживалась, не потому, что говорю с тобой, а, как бы сказать, взываю к тебе, хотя даже не знаю, сможем ли мы когда-нибудь встретиться, буду ли я вообще жива. И тогда этот голос, ох, как подумаю! Может быть, ты сможешь так вызвать меня».

«Полагаю» (длинная пауза и многозначительный вздох), «полагаю, ты потом узнаешь про эту особую ситуацию, которую мы переживаем». (Особая ситуация: какой осторожный эвфемизм — может, из-за того, что мне всего лишь годик, приходится подбирать слова? или там у стен есть уши?) «Сейчас мы ужасно уязвимы, понимаешь? но рано или поздно все останется в прошлом, это уж точно, к счастью или к несчастью, все станет прошлым. Надеюсь, к тому времени мы окажемся ближе, а ты сам успеешь узнать все подробности». (Подробности: вот как она это называет.) «Ну а пока вот мне захотелось, немного тебе рассказать об этой нашей эпохе, хотя, конечно, ты и сам кое-что знаешь. Не знаю, как вы, молодежь, на это посмотрите, потому что, полагаю, теперь, ну то есть в будущем, в ваших глазах мы просто сборище старых шнурков? Но все же любой опыт уникален. А этот наш опыт…» (тут бабушка Делия, судя по всему, ловко садится на кровати и разглаживает покрывало или, может, ночнушку, пытаясь навести порядок, прежде чем продолжить) «похоже, совершенно уникален, Андресито, так и знай. Может, когда ты нас увидишь или, скорее, услышишь, захочешь во многом упрекнуть, указать на ошибки. Но нам есть чем поделиться. Когда только начинаешь жить, трудно вообразить себе жизнь других людей, как будто живешь только ты один. Вот поэтому я хочу немножечко, поэтому я хочу сейчас» (вот сейчас да, пожалуйста), «хочу рассказать тебе, как нам жилось там, в той стране, где, уж не знаю, будешь ли все еще жить ты».

«Легко не бывало, чего уж там. Взрослея, а особенно теряя, начинаешь осознавать, что все, что казалось незыблемым, черт подери! оказывается, держалось ценой невероятных усилий и может рухнуть в один момент». (Судя по всему, рождаться всегда непросто.) «Уж послушай меня, я ведь тебя еще в животе помню, когда ты только начал шевелиться. Больше всего меня злит, что мы успели понаблюдать за тобой и прикоснуться к тебе» (голос дрожит, колеблется, восстанавливает устойчивость) «только до того, как тебе исполнилось восемь месяцев. Так, сколько там осталось пленки? Дай-ка проверю на всякий случай».

Вскоре первая сторона пленки заканчивается. Но, перевернув кассету, после шума, похожего на удар молота, я вдруг несколько секунд, будто какое-то призрачное отступление, слышу звучащую поверх запись. Что-то невероятное. Далекий, словно эхо, диалог между мной и отцом. Между моим молодым отцом, которому примерно столько лет, сколько мне сейчас, с лепечущим мной:

— Раз-два, раз-два. Ну-ка, сынок, скажи что-нибудь.

— Аздва, аздва.

— Спой что-нибудь.

— Ты пой.

— Спой мне что-нибудь, давай, потом сможешь послушать.

— Я уже пел!

И всё. Тут же возвращается другой голос.

«Тебя постоянно тошнило, Андрес» (возвращается с той стороны, или откуда-то снизу, голос моей двоюродной бабушки Делии, которая говорит шепотом, будто боится разбудить меня после тяжелой ночи), «как ты родился, тебя начало безостановочно рвать, днем и ночью тебя тошнило, видимо, от всей той ситуации, в которой мы жили, как ни пытались делать вид, что все в порядке. Ты почти не ел, с трудом засыпал, мы все сильнее тревожились за тебя и за себя тоже. Но прошло несколько месяцев, и ты выкарабкался, а мы переехали в Сан-Тельмо, это было чудесно, знаешь? жить в том доме, совсем близко от вас, хотя райончик так себе, не знаю, как сейчас, но в наше время, честно говоря, был не ахти. Бабушка Дорита сначала перепугалась, представь себе! даже слышать ничего не хотела, и твоя мама тоже, она к тому же не любит старые здания и все такое, но как прекрасно было ощущать, что наша жизнь, скажем так, протекает по другую сторону» (как и сейчас, как и сейчас), «пока однажды, буквально в один день, вся эта конструкция — и семья, и представления о стране — возьми и рухни. К счастью или к несчастью? тьфу, уж если начистоту, скорее к несчастью, мир, в котором мы жили, хотя бы казался стабильным, понимаешь? все это рухнуло, и нужно было отстраивать все заново». (Где? — главный вопрос, который направляешь в будущее.) «И да, в конце концов мы поселились по другую сторону. Не всем это удалось. И конечно, уж далеко не всем нашим друзьям».

Ее голос — волнообразный, истончившийся от мелких потертостей — звучит еще примерно полчаса. Иногда слышится постукивание спичечного коробка, его шершавое трение, потрескивание огонька. Временами можно различить, как звенит лед в стакане или льется вода на стеклянное дно. А какие-то вещи угадываются сами, или это я додумываю: как она, сидя на покрывале, сгибает колени и поджимает под себя ноги, словно холод вдруг обхватил ее за плечи. Пару раз кажется, что звук вот-вот преобразится, слышатся небольшие помехи, а им предшествует шум, похожий на удар молота, после чего, готов поклясться, ребенок лопочет слог или даже меньше, это всего лишь фонема, осколок, воспоминание о голосе. Но двоюродная бабушка Делия все возвращается и возвращается, и продолжается ее рассказ, рассказ об отъезде. И мужчина, которым я стану, то есть которым стал, продолжает слушать и тоже выкуривает сигарету.

«Да, этого всего могло и не быть» (подытоживает она), «но так случилось, и вот теперь мы здесь. И хоть чувствуем себя довольно паршиво, ни о чем не жалеем. Черт его знает, иначе это все равно что