Однажды Аргентина - Андрес Неуман

мы с родителями стояли на площади Мая в толпе среди тысяч человек и слушали заверения президента, что мятеж полковника Рико взят под контроль, что Розовый дом в добром здравии и розовеет пуще прежнего, так что ступайте себе с миром, аргентинцы. В тот раз отец не посадил меня к себе на плечи, а я уже начинал понимать слова песен, которые мы выкрикивали.

Прошло не так много времени с момента принятия Закона о надлежащем повиновении: те, кто надругался над Конституцией ради поддержания дисциплины, оказывались ни в чем не повинны. Прошло не так много времени с момента принятия Закона о конечной точке: те, кто надругался над правами человека исключительно из патриотизма, оказывались невиновны за сроком давности. И хотя буквально недавно полковник Сейнельдин совершил мятеж, Закон о всеобщем помиловании еще не был принят. Правительство подавило новое восстание, но теперь поставить шах могли откуда угодно. То, что устояло перед казармами, позже добьют рынки.

Цифры не сходились, покупка продуктов сделалась новым видом невроза. На мороженое оставалось все меньше сдачи; уже не разобрать, какой именно: то ли аустрали[53], то ли песо, то ли чего-то еще. На сотенных банкнотах краснел череп Сармьенто. У рыночных прилавков выстраивались целые очереди. Когда я долго ковырялся в поисках тележки, ленясь или отвлекаясь на журналы, из прохода доносился мамин усталый голос:

— Давай-ка поживее, а то цены вырастут.

51

В школе мы почти все как один восхищались Фернандесом. Он был силен и молчалив, а потому казался непобедимым. И поскольку никто к нему не лез, защищаться ему никогда не приходилось. Но что меня больше всего в нем поражало, так это то, что даже если Фернандес всю перемену играл в мяч или в машинки, его форма все равно оставалась в идеальном состоянии. Может, в том и заключался секрет его элегантности: он участвовал во всем, но умудрялся при этом не запачкаться и держать дистанцию.

Мне нравилось ездить к нему в гости в консервативный католический городок Лухан, в загородный дом с зеленым патио, черными собаками и сараем, где мы тайком курили (я, скорее, делал вид) или обменивались журналами на не совсем культурные темы. Фернандес, взобравшись на крышу сарая, частенько залезал в соседский сад и воровал апельсины. Я не решался лезть так высоко, и он, сидя на краю ограды, разделявшей два сада, со смехом кричал мне: Ссыкун! И спустя какое-то время возвращался с апельсинами для нас обоих.

Когда мы выбирались покататься на велосипеде, один садился на сиденье, а второй залезал сверху, пытаясь удержать равновесие. На обратном пути педали крутил Фернандес; казалось, он никогда не устает. Не припомню, чтобы хоть раз он признался, что ему страшно или что он не может сделать что-то, чего ему хочется.

История Фернандеса оборвалась как-то вечером, когда крыша сарая внезапно провалилась, и голова Фернандеса раскололась о цементный пол. Та самая крыша, куда ему запрещали лазить родители и куда лично я так и не рискнул забраться. Крыша, с которой высоченный и недостижимый Фернандес столько раз звал меня. Тогда я впервые столкнулся со смертью друга. И усвоил странный урок о том, что выживают слабейшие.

Во время прощальной церемонии, на которой присутствовала бóльшая часть школы, я не мог оторвать взгляда от лица, которое одновременно и было и не было лицом Фернандеса. Никак не получалось свыкнуться с тем, что он так похож на себя живого, а его прическа выглядит даже лучше обычного. Хотя раньше я никогда не видел труп вживую (можно ли видеть труп вживую?), я был уверен, что смерть радикально меняет черты умершего. Но Фернандес выглядел самим собой, будто бы просто спал каким-то странным блёклым сном. А что, если он проснется? услышал я шепот Толстого Сесарини. Тогда мы расскажем ему, чем тут занимались, ответил Ирибарне.

52

Прабабушка Лидия пережила своего мужа Хакобо более чем на десять лет. Хотя зейде я не застал (затем все это и пишу), все же успел посмотреть в сапфировые глаза бабы. Взгляд ее, спрятанный за морщинами и постепенно толстеющими стеклами очков, по-прежнему оставался цепким, и в нем по-прежнему читалась грусть. «Женщине нужно твердо стоять на своих двоих» — этот завет Лидия, овдовев, исполнила в точности. Она наотрез отказалась менять привычки и запретила за ней ухаживать. Лидия больше не покупала картин: она обеднела, как и ее вторая родина. Однако в ответ на любую критику страны продолжала упрямо твердить:

— Тш, тш, не смей дурно говорить про Аргентину!

Я помню ее последнюю норку на улице Сан-Луис. Полупустую тесную квартиру, где еще оставались кое-какие картины, едва заметные в сумерках. В любое время суток с балкона туда проникал все тот же нерешительный и мутный молочный свет. В гостиной стоял обтянутый пластиком диван: довольно долго старость будет ассоциироваться у меня с его запахом.

Когда по вечерам мы ходили навестить бабушку, она обычно встречала нас со сдержанной радостью, вся воплощение достоинства. Она пыталась не давать нам понять, как ей хочется, чтобы мы приходили чаще. Она заваривала нам травяной чай, который хранила в пакетике, который хранила в жестяной банке, которую хранила в пакетике побольше. Я сразу проникся к ней нежностью; а она, сидя в сумерках, может быть, видела во мне моего папу в детстве. Но я так и не отважился пощипать ее за отвисшую кожу.

Только когда атеросклероз явно дал о себе знать, Лидия согласилась переехать в дом престарелых. Без всякой шумихи, словно всего-навсего заняла место в очереди. Поначалу она была довольно бодра. Как и раньше, шутила и нахваливала страну. Мы с родителями и Диего изредка ее навещали. Поскольку дом престарелых находился за горо-дом, недалеко от дома дедушки Хасинто и бабушки Бланки, то мы заодно заезжали проведать и их.

Процесс старения становится для свидетелей неудобным зрелищем, чем-то вроде заразного будущего, к которому вплотную лучше не приближаться. Однако в доме престарелых у бабушки Лидии я не скучал. Мы с бабой болтали про погоду, про мою школу и ее медсестер. Или я болтался где-нибудь во дворе, где порой встречал других детей.

Точно не скажу, сколько времени прошло с того дня, когда прабабушка Лидия поселилась в доме престарелых, до того момента, когда она впервые меня не узнала. Отец, вдруг изменившись в лице, предложил мне пойти поиграть на улице. Сам он остался разговаривать с бабой, и все остальное вроде как шло своим чередом. То ли в