Однажды Аргентина - Андрес Неуман

отказаться от себя самой и того, во что веришь. Во что все еще веришь. В общем, наши семейные истории ты наверняка сотни раз слышал» (не спеши с выводами, бабушка, не спеши), «но эту вряд ли. Посмотрим, сгодится ли она тебе, обретет ли хоть немного смысла когда-нибудь в будущем. Когда-нибудь. Хоть когда». (Может, когда придет это будущее: то, которое в итоге никогда и не приходит?) «Кажется, пленка заканчивается. Лучше закончу здесь, не хочу, чтобы запись оборвалась внезапно. Целую тебя крепко-крепко. И до скорого, да? Здорово было это записать».

— …адно, сынок? Или хочешь еще что-нибудь сказать?

— Да.

— Что хочешь сказать?

— Не знаю.

— Ну, тогда давай подумай…

— Не знаю.

— …скажи что-нибудь, первое, что придет в голову.

— Что?

— Например, любое слово.

— Дерево!

55

Лес — место скуки. Закат — полнейшая ерундень. Слушать птиц — слюнтяйство. Разжигать камин? Выдумают тоже. Так считал городской мальчишка, то есть я, до тех пор, пока родители и бабушка с дедушкой не приобрели крохотный клочок земли в Монте-Гранде.

Я никогда не воображал детство потерянным раем. Хотя, подозреваю, каждое детство хранит заветный уголок, бастион, где можно укрыться от какого-нибудь очередного ада.

Мы ездили туда почти каждые выходные. Заводили машину и отправлялись в дорогу. Сначала отец ехал в сторону аэропорта Эсейсы, но в какой-то момент сворачивал направо. Дальше мы следовали неасфальтированными проселочными дорогами. Одна из них заканчивалась у небольшой деревянной решетки, на небольшом участке, в глубине которого белел дом с сырыми стенами. Напротив, по другую сторону, висела табличка с волшебной надписью «Памавнуде» — так назывался наш участок. Стоило дверцам машины открыться, как мой брат Диего катапультой вылетал наружу и, приземлившись на землю, принимался кувыркаться по траве, вдыхать ее запах и зарываться в нее лицом. Я бежал в дом, отыскивал мяч и принимался носиться вокруг. Когда-то отец сложил мне футбольные ворота из бревен. Я забивал голы, пока, обессилев, не падал на спину, глядя в небо. Не знаю, был ли я тогда счастлив, но там гораздо отчетливее чувствовал, что живу.

Помню солнечный переполох моего дня рождения, который я праздновал со школьными товарищами. Загадочные ночи под ритмичный стрекот сверчков. Летние битвы на шлангах. Охота с мамой на лягушек после дождя. Асадо[60], которое жарили папа с дедушкой Марио. Я восхищенно следил, как они ворошат уголь, разжигают пламя, протыкают мясо. Ритуалы красного полудня меня будоражили: огонь, кровь, красное вино. С этим как-то связано «Памавнуде»? Какие силы и каких богов оно призывало?

Обещаешь ли ты, рассеянный городской мальчишка, не забывать тот последний вечер с дедушкой Марио, когда он повел тебя сажать иву? Как это странно: зарывать корни в землю, чтобы они могли дышать. Сеять жизнь, пачкая руки. Обещай, что всегда будешь поливать это дерево. Мамочка, я хочу выйти внаружу! плакал мой брат Диего, когда темнело, и мы шли ужинать в дом. Выйти внаружу: сам того не осознавая, брат указывал невозможный путь в какой угодно рай.

Все изменилось, когда папа сбил лимонное дерево. Смеркалось. Мы как раз собирались возвращаться в город. Папа дал задний ход на машине. Лимонное деревце было тоненьким и невысоким. Деревце посадил дедушка Марио, папин папа. Да разве можно заметить его в зеркало заднего вида? Оно ведь тонкое и низкое, пыталась уте-шить мама. Да, но как же я мог забыть, что оно там стоит? сокрушался побледневший папа.

Послышался шум. Треск сломанного дерева, неравный удар. Папа резко затормозил и вышел из машины. По его лицу в свете задних фар я понял, что случилось что-то серьезное. Он какое-то время оставался снаружи, под открытым небом, стоя на коленях перед деревом и сжимая в руках его тоненький ствол. Никто из нас ничего не сказал. Мы увидели, как папа побежал к дому, зажег свет и вернулся с клейкой лентой. Мама не знала, броситься ли к нему на помощь или оставить его одного. Отец не возвращался довольно долго. Сев наконец за руль, он не сразу завел машину. Какое-то время он смотрел в ночь сквозь лобовое стекло. Мама что-то ему говорила, но он не отвечал, а только качал головой с гримасой изумления. Как же это я его не заметил, как же я мог забыть. Начинало холодать, но мы все не двигались с места. Дедушка Марио уже не вставал, а теперь еще и его лимонное дерево сломалось.

Постепенно мы стали все реже и реже наведываться в Монте-Гранде. В тех краях начались кражи. Пару раз вломились и к нам, кое-что утащили и спалили дверь. Некоторые жильцы окрестных домов стали приплачивать местным, чтобы те присматривали за их собственностью, хотя вполне возможно, они-то и были грабителями. Полиция охотно сотрудничала (по части ограблений). Марио посадил свои деревья в 83-м году; с тех пор большинство из них засохли. Только наша ива оставалась в добром здравии и продолжала расти.

После небольшого затишья ограбления возобновились. Одну из створок моих футбольных ворот разрушили. Овдовевшая бабушка Дорита уже почти не ездила в Монте-Гранде. В «Светлячке» дела тоже не клеились, из-за долгов пришлось ликвидировать склад и закрыть магазин. В довершение всего как-то вечером я раскроил лоб о столб, прямо как мой отец тридцать лет назад. И только когда мне накладывали швы, я смог наконец разгадать загадку «Памавнуде»: папа, мама, внуки и дети. Гордость от внезапного открытия не могла сравниться с глубиной моего разочарования.

После четвертой кражи родители выставили на продажу землю вместе с опустевшим домом.

56

Пора бы уже сказать, что моего друга Ворона звали всего-навсего Хуаном. Хуан был блондином; я — темным шатеном. Хуан был потомком шведов; я — как посмотреть. Он начал расти, а я перестал. Он болел за «Ривер», а я за «Боку». Он переехал в Бельграно, а я продолжал жить в Сан-Тельмо. Прийти к консенсусу стоило труда. По мере того как мы взрослели, нам все больше нравилось рассуждать о политике. А поскольку мы не очень-то в ней разбирались, то оба мыслили вполне здраво.

Во время предвыборной кампании 89-го года мы с Вороном коллекционировали плакаты, листовки, наклейки и бюллетени разных партий. Мы находили их на улице, отдирали от стен и столбов, выпрашивали материалы в районных штабах. Нас развлекала игра в демократию: все это казалось чем-то новым.

Однажды вечером, путем долгих усилий, нам наконец удалось отодрать от стены гигантскую рекламу Хустисиалистской партии, висящую рядом с плакатом ультраконсервативного Союза демократического центра. На