Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Я представил, как Толстый Сесарини сигает из окна своего дома. Удирает с чем-то вроде школьного ранца на плечах. Затем вообразил его в самолете. Самолет тут же исчез в облаках, а облака слились с паром моего дыхания.

— А чего этот сукин сын улыбается?

— Мне почем знать. Ну раз уж на то пошло, сейчас мы все тут немного повеселимся.

Остро заточенная боль рассекла мне яички, прошла через спинной мозг и застыла в горле. Думаю, тогда я действительно потерял сознание.

Очнулся оттого, что в лицо мне ударила струя холодной воды. Я различил еще один голос, высокий, помимо двух прежних. Подумал, что, должно быть, это священник, потому что к нему обращались «отец». Заметив, что я очнулся, они замолчали.

— Сесарини, — настаивал низкий голос.

— Или позовем на помощь Жиллетта, — добавил хриплый.

— Не знаю я никакого Жиллетта, — не раздумывая ответил я.

Послышались смешки.

— Не волнуйся, милый. Скоро узнаешь.

Я слишком поздно понял, что они собираются бритвой срезать кожу с моих ступней. Кушетка сдвинулась. Я почувствовал, как пятки тронул холод. Они оба молчали, но я слышал их сопение. Вдруг не пойми как — я даже не успел ни сдаться, ни толком посопротивляться — я захлебнулся воплем. Чужой вопль рвался из меня неудержимо, словно водный поток. Черный цилиндр несколько раз прокрутился, и что-то внутри меня оборвалось: от некоторых вещей оправиться невозможно. И тогда, вопреки моей гордости, вопреки обстоятельствам, вопреки самому себе, я услышал собственный вой:

— Он сообщник! Сообщник! Сообщник!

— Точно, жид сраный? — спросил низкий голос, пока мне взрезали кожу на пятках.

— Да.

— Ты абсолютно уверен, что он тоже причастен? — твердил хриплый, хватая меня за волосы и дергая за голову.

— Да, да!

Хриплый выпустил меня, и моя голова ударилась о кровать.

— Отлично: тогда скажи ему это в лицо, — сказал низкий голос.

С меня сняли наручники и повязку для глаз. Помогли встать, придерживая сзади. Я прекрасно понимал, что оборачиваться нельзя. Я не двигался и пытался смотреть прямо перед собой. Меня тошнило. Время от времени до меня доносился голос священника, тот едва слышно что-то шептал, словно читал молитву. Поначалу я различал только пятна, изломанный свет. Понемногу изображения становились четче, и тут сердце у меня зашлось.

Толстяк Сесарини висел, целиком связанный, с распростертыми руками. Глаза у него были открыты, но рот заклеен. Все лицо избито, а тело покрыто язвами. Он смотрел на меня. Смотрел очень пристально. Казалось, глаза у него вот-вот лопнут.

— Толстяк, — зарыдал я, — я думал, ты смылся, Толстяк. Клянусь! Черт тебя дери, что ты тут забыл?

— Жид! — взревел хриплый. — Разговаривать с диверсантами запрещено. Тем более другим диверсантам, а уж тем более предателям, усек, мразь? Просто ударь его.

Несмотря на спазмы в горле, я повернул голову.

— Что вы сказали? — спросил я.

И тут же получил удар коленом по почкам.

— Будешь тянуть, — предупредил низкий голос, — будешь получать. Понял?

Я не ответил, так что последовал удар посильнее.

— Понял, — промычал я.

— Вот так-то лучше, — отозвался хриплый. — А теперь давай. Измочаль своего дружка.

Толстяк Сесарини больше не смотрел на меня. Он смотрел куда-то сквозь меня. Взгляд его проходил прямо через мой и уплывал глубоко-глубоко, далеко. Может, в прошлое. А может, в облака.

— Врежь ему, жид! — приказал низкоголосый, ударяя меня.

Мы снова встретились несколько лет назад, на студенческом марше. Сесарини нес барабан и чемодан, набитый листовками. Мы обнимались, падая от смеха. Напились, вспоминая школьные годы. И с тех пор заново сдружились.

— Бей его, черт тебя возьми!

На этот раз удар сбил меня с ног. Я упал на колени. Пол был влажный и липкий. Толстяк Сесарини, закованный в цепи, не двигаясь, смотрел на меня с ужасающим пониманием.

Я с трудом поднялся. Приблизился к Толстяку на несколько шагов, стараясь не смотреть ему в глаза. Два голоса у меня за спиной, хриплые, низкие, были неразличимы среди ругательств. Мне показалось, что священник вышел, потому что высокого голоса больше не было слышно. Удар в бедро напомнил мне, что время уходит. Не знаю я никакого Жиллетта, промелькнуло в моем помутненном сознании. Я подошел ближе. Сантос всегда, всегда молчал, вновь подумалось мне. Оказавшись лицом к лицу с Толстяком Сесарини, я на мгновение представил, что сейчас как развернусь, как наброшусь на мучителей и сбегу. Однако, словно уплывая куда-то, я приподнял правую ногу и слегка коснулся голени Сесарини. Оба голоса торжествующе заулюлюкали. Толстяк покорно пыхтел. Его живот вздымался и опадал. Молвил Ворон: «Nevermore», бредил я. И не двигался. Я ждал нового удара, но его не последовало. Мы вдруг словно остались совершенно одни, Толстяк Сесарини и я. Словно оказались где-то в совершенно другом месте. Только вдвоем. Сам не понимая почему, я вдруг ощутил, как в груди клокочет ненависть. Я немного отступил и поднял колено повыше, поэнергичнее. Ударив Толстяка в промежность, я ощутил что-то мягкое и приятное.

И тогда я проснулся весь в поту, сжимая подушку.

Узнал тени собственной комнаты.

Но это была не ложь. Это все еще было там.

59

Ученики никогда толком не знают, почему стремятся поступить в Национальный колледж Буэнос-Айреса: хотят ли они этого сами, из чувства долга или поддавшись чьим-то уговорам. У меня на то имелось несколько причин: Национальный колледж считался лучшей государственной школой; он принадлежал Университету Буэнос-Айреса, курировавшему его учебную программу; там некогда учились мой отец и его сестры; и, главное, колледж располагался всего в нескольких кварталах от нашего дома.

Поступить туда так запросто невозможно, ох нет, господа. По легенде, когда-то давно, когда поступление определялось жеребьевкой, сам Сармьенто остался без места. В мое время появились годовые подготовительные курсы, приходившиеся на последний год учебы в начальной школе и включавшие в себя двенадцать экзаменов: три по испанскому языку, три по математике, три по истории и три по географии. За каждый экзамен можно было получить максимум пятьдесят баллов. Перед кандидатами, набравшими больше всех баллов, в конце этого долгого пути распахивались величественные двери святилища. Поэтому испокон веков тамошние ученики с разной долей иронии называли колледж просто Колледжем, с большой буквы. Словно никакого другого колледжа в столице не было и быть не могло. Учебное заведение comme il faut[62] для Буэнос-Айреса: очаровательно высокомерное, бесплатное, среднего класса.

Когда в 90-м году я ценой тяжких усилий, благодаря одному вымученному баллу, урвал свое место, всю эту конструкцию — и школу, и систему образования, и средний класс — как раз начинало потряхивать