Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Поначалу сдержанная Ариадна с каждым разом все более убежденно отвечала на мои эмоциональные возражения и, встряхивая волосами, убеждала меня в том, как «великолепно!» заживет наша страна, стоит только перейти на доллар. А чтобы все «хорошо работало», она считала необходимой такую меру, как приватизация общественных ресурсов — вернее, того, что от них осталось.

Когда стемнело, мы криво, словно треснутое зеркало, улыбнулись друг другу на прощание.

62

Где прячется враг: снаружи или внутри? Для чего нам границы: не дать проникнуть чужаку или чтобы было куда бежать? Высунувшись с балкона промеж нагретых цветочных горшков, я смотрел, как движутся танки по проспекту Индепенденсиа. Во всем районе никто не шелохнулся.

Рано утром 2 декабря 1990 года группа военных с раскрашенными лицами, «карапинтадас», проникла в воинскую часть Рехимьенто-де-Патрисьос, где у них был сообщник. Подполковник с майором направились туда урезонивать повстанцев. Началась перестрелка, и оба погибли. Тем временем другие «карапинтадас» захватили Главное командование, здание Береговой охраны Аргентины, батальон в Паломаре и танковый завод в Булони — городе, где частично прошло мамино детство. Третья группа повстанцев, захватив танки, джипы и грузовики, колонной двинулась к столице.

Кем были восставшие? Никто точно не знал. Подполковник Альдо Рико заверял, что военный переворот не имеет к нему никакого отношения. Полковник Сейнельдин, сидящий срок за предыдущее восстание, сначала объявил, что удивлен ничуть не меньше, затем попытался покончить с собой, но в итоге взял на себя ответственность. Многие ему не поверили, усмотрев в этом попытку завоевать расположение «карапинтадос». Кто кому пытался нанести удар? Чьи самолеты кружили у нас над головами?

Танки ползли вверх по проспекту Индепенденсиа. Мама, дымившая без остановки, стоя перед телевизором, кричала, чтобы я закрыл окно.

Президент Менем напомнил о незыблемости демократического суверенитета, объявил осадное положение, приказал подавить восстание без жалости во имя Отечества. Однако всего через несколько недель президент объявит вторую волну амнистий и выпустит на свободу таких массовых убийц, как генерал Видела, адмирал Массера и генерал Виола. Для моих родителей это стало последним ударом. Именно в части Рехимьенто-де-Патрисьос удерживали и пытали тетю Сильвию.

Операция по подавлению мятежа началась утром того же дня. Многие горожане проснулись от грохота танков и гула самолетов. Я встал пораньше, чтобы повторить математику, поскольку готовился к пересдаче: то был мой последний шанс не провести лето в объятиях уравнений. Пока я готовил завтрак, в кухню с перекошенным лицом вошла мама. Через мгновение мы уже стояли у экрана: взрывы, перестрелки. Журналисты с болтающимися на плечах камерами и микрофонами в руках жмутся к стене, выдавая новости, не успевая перевести дыхание. Мой брат Диего водил сам с собой хоровод, бегая вокруг нас.

Через несколько часов улицы Сан-Тельмо были взяты под контроль государства. Как выяснилось, самые жестокие сражения шли рядом с Розовым домом, в здании Главного командования, а также у Береговой охраны, напротив Главного почтамта. Мне никак не верилось, что стреляли на том самом углу, где я столько раз выходил из 22-го автобуса, когда ездил на плавание в Ассоциацию молодых христиан. Мы переключили канал: изображения постоянно сменяли друг друга, было невозможно понять, новые это или старые выстрелы, идет ли штурм или уже прекратился.

В какой-то момент передали, что ведутся бои за возвращение контроля над танковым заводом в Булони и Рехимьенто-де-Патрисьос. Я вздрогнул, вспомнив о Вороне: он как раз жил поблизости от того квартала. Я позвонил по телефону, но никто не взял трубку. Я звонил снова и снова. Разволновался. Родители наблюдали, с горечью узнавая во мне себя.

Вечер сжимался. Время от времени у нас под окнами проезжали вооруженные грузовики и то и дело разрезал небо какой-нибудь самолет. Мой брат Диего сновал туда-сюда по коридору с машинками «матчбокс», пытаясь участвовать во всеобщем переполохе. Хотя мне строго-настрого запретили выходить на балкон, я, насколько это было возможно, пытался подглядеть. Наконец Ворон перезвонил. Он сказал, что родители на всякий случай отправили его к бабушке с дедушкой. Мы попытались отвлечься, но говорить о футболе, книгах и девушках не получалось; просто сказать «ну ладно, пока, пойду посмотрю на танки» тоже не удавалось.

По телевизору тем временем передавали, что колонна восставших протаранила автобус, отстреливаясь при отступлении. Батальон из Паломара удалось отбить с помощью минометов, а Рехимьенто-де-Патрисьос окружили лояльные артиллеристы. Согласно куда более пугающим сведениям, колонна мятежных танков надвигалась на Буэнос-Айрес с побережья; однако позже выяснилось, что мосты, по которым они должны были проехать, взорвали, а саму колонну расстреляли какие-то неизвестные самолеты. Кое-что начинало проясняться. Например, оказалось, что семеро офицеров, участвующих в восстании, были амнистированы за год до того.

Главное командование пало, когда на город навалилась ночь. Около девяти вечера все каналы оповещали, что восстание подавлено. Помню, в какой-то момент я листал репортажи в «Эль графико» о возможных связях Марадоны, которого обвиняли в использовании допинга, с мафией. «Бог был наркоманом», — сокрушался наш сосед-неаполитанец.

Родители готовили ужин; до меня доносилось их все еще напряженное перешептывание. Телевизор остался включенным, новости крутили по кругу, дом стоял вверх дном. Я за целый день так и не сел за учебу. Не находил сил. Развалившись на диване, я крутил головой во все стороны. Поочередно смотрел на балкон, на телефон и на учебники по математике. Подумывал встать с дивана.

63

Возникла идея создать латиноамериканский аналог проекта, который скрипач Иегуди Менухин, кумир моей мамы, за несколько лет до того осуществил в Великобритании. Проект «Live Music Now» дарил живую музыку тем людям, кто был ее лишен: смертельно больным, пациентам психоневрологических диспансеров, бездомным старикам, сиротам, заключенным. Нес музыку туда, где не устраивали концертов: в больницы, приюты, исправительные учреждения, тюрьмы, психиатрические лечебницы. В отличие от благотворительных проектов, этот представлял собой политическую инициативу. Слушать музыку означало снова стать гражданином.

Буэнос-айресская версия проекта называлась «Присутствие музыки», а одним из его участников стал мой отец. Работа отца заключалась в том, чтобы собирать камерные оркестры, составлять репертуар и представлять их на выступлениях. В указанные даты музыканты встречались на станции Ретиро или Конститусьон и оттуда отправлялись на очередную концертную площадку. Они пытались установить контакт с новым местом, пообвыкнуть, расставляли пюпитры, настраивали инструменты. Думали о звуках и звучании. Как звучало снаружи и изнутри.

Вскоре собиралась публика.