Однажды Аргентина - Андрес Неуман

от землетрясения по фамилии Менем. Однако в аудиториях колледжа по-прежнему занимались французским, английским, латинским и даже немного греческим. Отец выглядел довольным: бесспорно, я обучался in nomine patris[63].

В зеленых коридорах Национального колледжа я познакомился и сдружился с Тощим Феррандо, в компании которого в последний раз увижу игру Китайца Тапиа на «Ла Бомбонере». С Хриплым Рихтером, самым юным из известных мне читателей Борхеса, пропустившим самый невероятный гол на моей памяти. С пианистом Сарудянским, с которым мы вместе иногда ходили на мамины концерты. С Коутсовитисом — с такой фамилией, сказал бы маэстро Радик, сама судьба велит стать музыкантом. С моим соседом Дельгадо, с которым мы вместе возвращались домой под задумчивым небом. И с Флорес — моей первой подругой, с которой мы обменивались стихами или чем похуже.

Мой скромный дебют в качестве ученика Школы начался с заслуженной двойки на экзамене математики. Экзамен по испанскому языку в какой-то степени можно назвать черновиком моего будущего: я получил высший балл за анализ текста, но «удовлетворительно» за синтаксический анализ. Нас также учили информатике, если это не слишком громкое название для тех доисторических алгоритмов, которые мы выводили на черных экранах, и для дискет, чья память многократно уступала их размерам. Занятия физкультурой проходили на спортивном поле в порту: я из кожи вон лез, чтобы как-то компенсировать все те голы, которые мне не суждено забить в составе «Бока Хуниорс». Что касается музыки, сомневаюсь, что такому нас учили.

Я с нежностью вспоминаю сеньору Стейн, нашу учительницу истории, великолепно знавшую свой предмет: может быть, именно поэтому она всегда иронически улыбалась. Помню сеньору Корбелью, поощрявшую нас писать рассказы на уроках литературы, и ее слегка отвисшие груди, угадывавшиеся под белой блузкой. Также мне повезло брать уроки игры в шахматы у великого маэстро Оскара Панно, чьи занятия проходили в школьном подвале. Помню его седые брови, испещренные гипотезами. Насмешливый взгляд. Скорость, с которой его руки скрещивались на доске, играя друг против друга.

Но, вероятно, самым продвинутым из наших учителей был латинист Сильва, образец изящества. Его плавные движения и полисемантичные усы. Он ходил с немного приподнятыми плечами, словно на все отвечая «кто его знает». Он разговаривал, осторожно отмеряя презрение и растягивая «с». Хотя Сильва часто пропускал занятия, мы вскоре выяснили, что его фамилия склоняется[64], и он быстро завоевал наше уважение. Энергичный Сильва никогда не повышал голос и отвечал на наши смешки такой сложной иронией, что на расшифровку его ответов уходил целый урок. Он верил, что латынь жива, и убедил в этом нас.

В течение того года полным ходом шла приватизация государственной собственности. Правительство пригрозило забрать спортивное поле Школы под новый торговый комплекс; или, по-народному, шопинг-центр. Началась застройка делового центра Пуэрто-Мадеро. Мы, ученики, бастовали, делали плакаты, скандировали кричалки и перекрывали движение. На улице липко попахивало новыми постановлениями. Ego ipse sum lex: я сам есть закон. Птички, вылетевшие из клеток, парили стервятниками.

Мое последнее аргентинское лето прошло в безмятежной влажности региона Энтре-Риос, Аргентинской Месопотамии, в дачном доме моего школьного товарища Дельгадо. Мы катались на велосипеде, проигрывали в карты карманные деньги и тайком попивали «Кильмес»[65]. Там я впервые прочел «Сон героев»[66]. А на следующий год, как я узнал намного позже, учитель Сильва умер от СПИДа.

60

Разведясь с Качо, моя двоюродная бабушка Делия съехалась с Маурисио Беру, режиссером документальных фильмов о танго и основателем Ассоциации эспериментального кино. Эксперименты с танго не могли не закончиться Пьяццоллой, который в итоге стал Маурисио другом и частым героем его фильмов. Уго и Мартин быстро приняли Маурисио как отца. Не рискну сказать, как «настоящего», но хотя бы физически осязаемого отца, который не испарится прямо посреди фильма.

Уго, старший сын Делии, учился в школе Шолом-Алейхема вместе с моим папой. Оба тогда ужасно походили друг на друга, но со временем, однако, их сходство исчезло, словно у актеров, чьи лица меняются от роли к роли. Тут можно промотать вперед, пропустив несколько семейных сцен, и вот уже кузен Уго учится в Брюсселе на оператора-постановщика. Тем временем в Буэнос-Айресе его брат Мартин демонстрирует редкий талант к рисованию. Его характер следовал законам пластического контраста: кристально чистая игра на темном фоне конфликтов; светлый юмор и мрачная склонность к тоске. Неудовлетворенно-творческий. Творчески неудовлетворенный. Мартин Ковенский: мой дядя-художник.

Если Омеро в нашей семье считался джеттаторе, а Леонардо — денди, то Рубена Касаретто нарекли художником. С кистью у него сложились доверительные отношения, и скорее открытые, чем глубокие. Он научил мою маму и тетю Диану рисовать углем и писать акварели. Рубен улыбался так, словно по-другому было нельзя. Это стало эстетической программой и политическим кредо: утопия как темперамент. Дед Рубен предпочитал яркие цвета. Он и сам был насыщенного оттенка: из-за повышенного давления его лицо периодически покрывалось красными пятнами. Ему нравилось вести неспешные разговоры и быть в тишине. Благодаря недюжинному терпению он выработал иммунитет к разочарованиям: всегда найдется что-то новое.

Как-то утром в 77-м году — том самом, когда мне выпало родиться, в квартире Делии и Маурисио раздался звонок. Короткий звонок. Чей-то дружеский голос только и сказал: «Валите». Тогда они поняли, что не ошибались. Уже некоторое время они подозревали, что за ними следят. В группе киношников круг все сужался, многие были левыми перонистами, а кто-то даже связан с «Монтонерос». (Левые перонисты? зачастую возражали дедушка Марио и бабушка Дорита за семейным обедом, да разве так бывает? Вы ничего не понимаете! парировали Делия и Маурисио, в этой стране есть не только средний класс! И чокались бокалами.) За несколько дней до звонка какие-то типы в костюмах допрашивали одного из их лучших друзей, поэта Хосе Виньялса (спустя пятнадцать лет он, бежавший в Испанию, станет моим учителем). А теперь еще «Форд Фалкон» паркуется перед домом родственников Маурисио. Голос в трубке только и сказал: «Валите», и мои дядя с тетей оставили еду на столе, выключили духовку, побросали в рюкзак одежду, деньги и документы и кинулись прочь из дома.

Супруга Рубена была, выражаясь на языке традиций, хорошей женой: то есть добровольно взвалила на себя хозяйство и ни в чем не перечила мужу. Пышнотелую болтушку Пороту изящное искусство не особо интересовало. Однако она уважала «штучки Рубена» — так, со смесью раздражения и любопытства, она величала его призвание к живописи. И хотя Порота частенько жаловалась на отсутствие у Рубена каких-либо амбиций, она совмещала несколько работ и порой даже содержала супруга, чтобы