Однажды Аргентина - Андрес Неуман

часто протыкали шины патрульных автомобилей) и стеклянные шарики (их бросали под ноги конной полиции), за это того вывели из шеренги. Отец повернул голову, но рука в перчатке ткнула его обратно лицом в стену. Но даже так, исподтишка, ему удалось заметить, как один почтенный преподаватель вцепился в ручку зонтика и тянет к себе, пока военный тянет зонт с противоположного конца. Профессор защищал зонтик, словно речь шла о его достоинстве, а озадаченный военный безуспешно целился в профессора дубинкой. После недолгой потасовки дубинка обрушилась-таки на голову бунтовщика. Почувствовав за спиной чье-то вооруженное присутствие, папа перестал смотреть.

Когда досмотр закончился, их построили одного за другим и пинками погнали к выходу. Им пришлось пройти сквозь долгую вереницу офицеров, которые шлепали идущих учеников, пинали, подставляли им подножки, били по коленкам. За дверью смутно угадывался вечер, дымовые облака и сияние фонарей. Подняв руки вверх и стараясь не упасть, отец с полузакрытыми глазами продвигался вперед в море таких же поднятых рук. В какой-то момент, несмотря на боль в боку и ком в горле, он отважился повернуть голову. Куда пялишься, сукин сын, услышал он и мгновенно получил дубинкой по лбу. Вопли смешивались, усиливались. Услышав позади сухие удары и какие-то крики, но так и не обернувшись, отец добрался до лестницы, ведущей на улицу. И тогда, чувствуя, что оставляет за спиной что-то неотвратимое, что движется в неправильном направлении, но осознавая, что отступить не может, он бросился вниз по ступенькам, пытаясь защититься от пинков.

Отец стоял на тротуаре, глаза у него горели. Он увидел лошадей и патрульных и учеников, прижатых лицами к капотам, со связанными за спиной руками; увидел беспросветную ночь, и пулеметы, и вспышки фотокамер; услышал взрывы, визги, топот копыт, бьющееся стекло. Я могу опустить руки? подумал отец, все еще не отваживаясь, заметив, что один из офицеров следит за ним. Он шел скованно, выпрямившись, как те, кто пытается не выглядеть подозрительно, и на ходу заметил, как кого-то рвет, как хлещет кровь из разбитой головы фотографа. Отец шел прочь. Наконец он с облегчением опустил руки. Свернул на улицу Морено и вновь поднял руки, проходя мимо полицейских. Ускорил шаг. На пересечении с улицей Перу он угодил в настоящее побоище: студенты факультета точных наук отчаянно сопротивлялись конной полиции. Отцу сразу же захотелось сбежать, но он не смог. Оглушенный, он завороженно смотрел на знаменитый квартал Мансана де лас лусес, колыбель борцов за свободу и т. д., в окружении лошадей и автоматов. Вокруг все взрывалось, в окнах плясал огонь, стены обливались кровью, кварталы полыхали. Национальный террор пустился галопом.

В конце концов отец попятился и бросился бежать в сторону метро. Двигаясь по улице Боливар в направлении площади Мая, он наткнулся на колонну грузовиков. В кузове, среди вооруженных полицейских, беспорядочно толпились преподаватели и ученики. Отцу удалось узнать одно, два, три лица, прежде чем грузовики скрылись из вида. Ему срочно хотелось домой, в душ, хорошенько смочить голову.

58

У меня никак не получалось выкинуть новость из головы. Я прочитал ее, как только проснулся, и весь день пытался осознать. Тем же вечером я задал отцу вопрос. Отец ответил напряженно, сердито и осторожно, как следует разговаривать с ребенком о справедливости.

Декрет, который даже не удосужились утвердить в парламенте, миловал сотни военных преступников. Включая военачальников, не попавших под Закон о конечной точке и Закон о надлежащем повиновении. Генерал-лейтенанта Галтьери и прочих осужденных за Фолклендскую войну[61]. А также участников недавних военных мятежей.

На фото в газете президент Менем, с перекошенным ртом и жесткими бакенбардами, поднимал палец вверх. Президент заявил, что ему невыносимо удерживать птиц в клетке.

89-й год уносился прочь. В ночь первых амнистий мне приснился странный сон. Сон-воспоминание. Воспоминание, которого у меня не могло быть. Но все же оно было, шевелилось в памяти. Настолько кристально чистое, что не могло оказаться ложью.

Той жаркой октябрьской ночью мне снилось, что я диверсант, один из «Монтонерос», член Революционной народной армии или чего-то в этом духе.

Меня схватили. Их было двое.

— Пой, чертов жид.

Я пытался не дышать: ребра казались сломанными деревьями. Из желудка поднимался соленый привкус крови.

— Положи его на спину.

Я почувствовал, как с меня снимают наручники. Еще несколько дней назад я бы отчаянно ухватился за любую зыбкую возможность бежать. Однако теперь не мог такого даже вообразить: я мысленно рисовал положение своих конечностей, прикидывал расстояние, на котором нахожусь от мучителей и от выхода из камеры; и дальше моя фантазия иссякала. Думать о возможном побеге больше не удавалось. Меня обдавало головокружительной волной, словно я на огромной скорости мчался внутри темного цилиндра, проваливаясь в полуобморочное состояние. Меня положили лицом вверх.

— Раздвинь ему ноги, Бык, — приказал низкий голос.

— Не надо, — отважился прошептать я, — не надо.

— Ой! Слыхал, Кондор? Сучонок заговорил. Господин дает распоряжения, прикинь? Забыл, наверное, что не в своем кружке? Привык, видать, что тебя слушаются, да, отродье? Дружки-то небось слушали рты разинув? Ленина им цитировал или что? Или вы сразу стрелять учились? Взгляни-ка на него, тоже мне вождь народа. Обалдеть. Честно говоря, смотрю я сейчас на тебя, хоть ты тут один-одинешенек и ссышься от страха, но сразу видно: важная птица, вот те мое слово. Посмотри, Кондор, как бошку тянет!

Я услышал, как смеется низкий голос.

Затем пальцы в перчатках развели мне ноги.

Я ожидал, что меня опять ударят электрошоком, но на сей раз прикосновение оказалось мягче, зловещее.

— Да давай уже, Конь. С ним все как по маслу будет.

— Пожалуйста, — подал голос я.

Контакт ненадолго прервали. Я услышал, как тот, что стоял за мной, приблизился, а потом хрипло зашептал:

— Что такое, герой? Боишься, больно будет? Но ведь вы, леваки, любите пробовать новое! Чего это мы разнюнились? Ну что, лузер? Разве не вы пытались нарушить заведенный порядок?

Там я узнал, что вопросы, если тебя не спрашивают про конкретные имена и даты, вовсе не подразумевают ответа. Я просто ждал, пока бедра сводила судорога, а губы горели от сухости.

— Так что? — низкий голос начинал терять терпение.

— Потерпи чуток, Кондор, — сказал тот, что нависал надо мной. — Глядишь, мигом все вспомнит. Эй, Че Гевара!

Я застонал.

— Ненавижу ссыкунов. Ну что, отродье, запоешь или нет?

Мне показалось, что это тот вопрос, на который нужно ответить.

— Но что, что вы от меня хотите? — забормотал я.

Удар металла рядом с моей головой.

— Дебила из себя не корчи, а то живо вздернем!