Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Делия и Маурисио укрылись в доме знакомых в Палермо-Вьехо. Из телефонной кабинки они позвонили Уго, который тогда жил в Брюсселе. А затем позвонили моим родителям и попросили их запомнить новый адрес наизусть: лучше ничего не записывать. Той же ночью родители отправились их проведать. Они пили кофе, сидя на матрасе на полу, с опущенными жалюзи. Обменивались мыслями и планами. Встреча прошла быстро, шепотом: ничто — ни кофе, ни объятия, ни планы — не лезло в горло. В конце концов было решено, что Мартин останется в Буэнос-Айресе, а его родители тем временем поедут в Бразилию прощупать почву. Все путешествие дядя с тетей проделали на автобусе, проведя в пути более суток, чтобы избежать аэропортов: они наслышались историй о тех, кого разворачивали на посадке в самолет, о тех, кто так и не смог добраться до пункта назначения. Сан-Паулу показался им подходящим местом, большим анонимным городом с возможностями для профессионального развития, к тому же недалеко от Буэнос-Айреса, мало ли что. И вот наконец, в дождливую пятницу, мои родители и дедушка Марио отправились в порт проводить Мартина. Решили, что безопаснее всего будет добраться до уругвайского города Колония-дель-Сакраменто на СПК, судне на подводных крыльях. Маршрут из Буэнос-Айреса до Колонии-дель-Сакраменто считался туристическим и не особо контролировался. Мартина проводили без пафоса и объятий, просто пожелали ему хорошо провести выходные в Уругвае, как следует поразвлечься и не забыть привести сувенир из поездки, да ничего особенного, какую-нибудь ерунду, главное ведь — внимание! увидимся в воскресенье, парень, ты побываешь в красивейшем городе, только не залеживайся, эй! а то знаем мы тебя, можешь все на свете проспать. Они умирали от смеха и умирали от страха. Мартин без происшествий добрался до Колонии-дель-Сакраменто, где воссоединился (предварительная паника, сдержанная эйфория, осторожное притворство) с Делией и Маурисио. Оттуда они вместе добрались до Сан-Паулу по суше. И именно оттуда однажды ночью двоюродная бабушка запишет мне письмо в будущее. Маурисио начал работать над документальным фильмом «Несколько слов с Шику Буарки». Мартин обзавелся хорошими друзьями, выучил португальский и научился танцевать самбу. Тогда же начались его пляски по миру.

Двоюродный дед Рубен никогда не жил где-то еще, кроме Западного Лануса. Он играл в баскетбол и ходил танцевать в клуб. Его семья жила в маленькой съемной квартире. Чтобы попасть туда, приходилось сначала по неосвещенному проходу дойти до внутреннего дворика, а затем подняться несколько этажей по узким лестницам. Квартира состояла из зала, где стояли мольберты и холсты, кухни, крохотной спаленки и ванной. Насколько мне известно, Рубен вообще ни разу не пересек границы провинции Буэнос-Айрес. Но он в том и не нуждался. Мой двоюродный дед придерживался теории, что чем меньше двигаться самому, тем дальше может зайти твоя мысль. Он не то чтобы стремился к оседлости, но твердо верил в необходимость оставаться на месте. Ему доставляло удовольствие знать наизусть свои каждодневные маршруты. И вместе с тем он вечно чему-то удивлялся. В том 77-м году, несмотря на тревожные слухи, которые пересказывали приятели Рубена, его рутина никак не поменялась.

Дом, откуда Делии и Маурисио пришлось спешно уехать, располагался рядом с парком Лесама, где я в детстве катался на велосипеде; по иронии, прямо напротив проспекта Бразилии. Это была просторная, по-дизайнерски обставленная квартира, с зимним садом и антресолями, где стоял проектор. Стены украшали маски, повествующие о былых путешествиях. Отец вызвался упаковать вещи хозяев, полить цветы и навести порядок на тот случай, если квартиру придется сдавать. Когда он вошел туда впервые, в глаза сразу бросились всякие мелочи: на столике — чашка с засохшими остатками кофе, волосы в туалете, капающий кран, брошенная на ковер одежда; сигарета с остатками пепла, напоминавшая ключ фа; разобранная, словно только оставленная кровать. В кухне пахло горелым. Отец открыл духовку и, откашлявшись, извлек оттуда почерневший кусок говядины. Обнаружил битком набитый холодильник. Сам не зная зачем, он взял оттуда половинку лимона и сжал ее с силой, глядя на брызнувший сок. Приходя убирать квартиру под пронзительным взглядом масок, отец каждый раз чувствовал себя взломщиком. Он опустошил ящики, разобрал бумаги, осмотрел содержимое шкафов, упаковал катушки с пленкой и слайдами, убрал фото, письма, картины. И только через пару месяцев обнаружил затаившийся на антресолях горшок. Он растрогался, увидев, что растение выжило, хотя за ним давно никто не ухаживал. Тем временем кузен Мартин, пустивший корни на новой земле, начал сотрудничать с изданиями «Фолья-де-Сан-Паулу» и «Плейбой» в качестве дизайнера и иллюстратора.

Помимо живописи, двоюродный дедушка Рубен занимался газопроводными работами. Довольно долгое время он устанавливал и чинил трубы. Работа ему нравилась, потому что благодаря ей он мог болтать с самыми разными людьми и, что его особенно интересовало, осматривать дома изнутри. Все они представляли собой случайное сочетание структуры и цвета. Каждая семья по-своему, в собственном стиле организовывала пространство и окружала себя вещами. Рубен входил, вежливо здоровался и, прежде чем приняться за работу, притворялся, что хочет проверить наличие вентиляционных отверстий в других помещениях. Под этим предлогом он запоминал увиденное, а вернувшись домой, что-нибудь зарисовывал. Был ли это его способ путешествовать, не покидая дома? Когда приходилось работать на свежем воздухе, он хоть и терял в удобствах, выигрывал по части света и перспективы. Когда на улице лило как из ведра, Рубен, прощаясь, говорил жене: «Чао, Порота, я пошел рисовать кувшинки, как у Моне!» Работа была неплохой, жаловаться не приходилось. Но как только ему представилась возможность преподавать в небольшой мастерской в Восточном Ланусе, дед не преминул этим воспользоваться. Че, свезло так свезло! поздравил его брат Омеро, будем надеяться, твою мастерскую не закроют!

Двоюродный дядя Мартин, не до конца удовлетворенный обучением на архитектурном факультете, куда только что поступил, решил уехать в Нью-Йорк. Там он присоединился к Лиге студентов-художников и отпустил крайне любопытную бородку. На одном снимке той поры он запечатлен в водолазке, стоящим на крыше и любующимся неистовым кубизмом Большого Яблока. Однако Мартин прожил в Нью-Йорке всего лишь год и вернулся в Сан-Паулу, где у него состоялась первая персональная выставка. Это произошло за год до его возвращения в Буэнос-Айрес, уже под конец диктатуры. Родители Мартина, у которых в Бразилии была стабильная работа, решили остаться там.

Унаследовавший неравнодушие к политике от отца, Мартина Касаретто, двоюродный дед Рубен активно участвовал в рабочем движении. Однако с самого начала он с трезвым скептицизмом отнесся к сталинизму, что стало предметом многочисленных и долгих споров между ним и моим дедом Хасинто. Дед, по обыкновению,