Однажды Аргентина - Андрес Неуман

себя Чикита[47]. Безупречно блондинистая Чикита преподавала гимнастику и всегда ходила с прямой спиной. Хотя отношения с нашей семьей у нее были натянутые, она позволила моему отцу пользоваться великолепным роялем, стоявшим у них дома. Кроме того, Чикита владела искусством массажа и не раз предлагала ему походить босиком по его спине.

Вскоре Качо перебрался в зажиточный Бельграно, на улицу Пампа, в роскошную квартиру спутницы, где та проживала с тремя дочерьми. Он стал носить шелковые галстуки и обувь из экзотической кожи, заказывать костюмы в ателье. Движения его сделались чуть ли не танцующими. Всякий, кто знавал Качо в те времена, мог бы предположить, что он проводит все свое время либо в компании управленцев, либо среди модистов. Несколько лет семейная жизнь шла как по маслу. Качо пополнил коллекцию дисков и открыл собственный офис. Он привык посещать рестораны, где на его имя всегда был забронирован столик. Знакомился с бизнесменами, каким сам всегда мечтал быть. Покупал импортные подарки Уго и Мартину. Улыбался, как никогда прежде, оживляя своим присутствием любую встречу, искрометно шутил. Его остроты, казалось, достигали апогея, и только скептически настроенный собеседник мог заметить, с какой тревогой, чуть ли не в панике, Качо их подыскивал, словно стремясь сбежать со сцены, отплясывая степ. И в этом танце двоюродный дед Окей, казалось, убеждал себя, что все у него прекрасно, дом большой, сыновья растут здоровыми, язва под контролем, а он женат на богатой и влюбленной женщине. Это его новая жизнь. Параллельный мир.

Сложно сказать, что спровоцировало его последний депрессивный эпизод. Может быть, какая-нибудь оплошность в работе поколебала его авторитет, или брак с Чикитой разладился, или же проблема заключалась всего-навсего в его характере. Он запоздало решил учиться сольфеджио у моего отца, но терпения (вопрос, у кого именно?) хватило только на несколько занятий. Голос Качо становился все глуше, а от привычки направлять разговор он ушел в молчаливый протест. Да еще случилось обострение язвы. Как сильно он страдал? Представляю эту боль как жгучую невыносимость. Тогда же он подал сигнал: стал вновь захаживать в гости к Дорите. Они по-прежнему много спорили, но без былого энтузиазма. А затем пошли новые приступы и осмотры. Операционный стол. Даже не успев толком состариться, изношенный организм Качо не выдержал анестезии.

В день похорон отца Мартин проходил медицинский осмотр в воинской части. До кладбища он добирался на такси. Оставалось всего несколько месяцев до военного переворота 76-го года.

Я прекрасно отдаю себе отчет, дедушка-незнакомец, каких трудов мне стоило тебя вообразить. Не из-за твоей призрачности и не из-за молчания знавших тебя людей. Просто я подозреваю, что куда оправданнее, ну или реалистичнее, рассказывать из любви. Любой персонаж, рассказанный с близкого расстояния, задыхается. А издалека — становится пустым.

Позволь привести пример: грубо подавляя злость маленького Мартина и затыкая его, когда тот слишком увлеченно спорил, не пытался ли ты таким образом уберечь его? Уберечь от той боли, от той жгучей невыносимости, которую он унаследовал от тебя и которую ты в нем узнавал?

Для создания портрета конечный результат куда важнее ракурса. Вот почему, двоюродный дедушка Качо, я не могу теперь тебя хоть сколько-нибудь не любить. Потому что, так или иначе, рассказывая о чем-то, начинаешь любить то, о чем рассказываешь. Я бы даже рискнул добавить, что без подобного перевоплощения все написанное — просто ложь. Истинная ложь.

46

В то время район Сан-Тельмо еще не приобрел нынешний лоск. Разумеется, туда забредали туристы, с висящими на шеях фотоаппаратами, но они ограничивались танго на улице Балкарсе, ярмаркой на площади Доррего и антикварными лавками Дефенсы. Однако заглянуть в самую злачную часть, на улицы Перу или Чакабуко со стороны проспекта Бельграно, они не решались. Район тогда еще не благоустроили, а манеры местной богемы не отличались изысканностью. Я научился передвигаться по окрестностям Сан-Тельмо смотря в оба и любить его, мирясь с непредсказуемостью. Там хватало перекрестков, где неожиданно смеркалось (будь осторожен, сынок), и моих сверстников, казавшихся намного старше. Эти парни с суровыми грязными лицами, в рваных кроссовках, пожирали взглядом мяч, который я нес под мышкой. Помню, как однажды вечером мы с Вороном переходили улицу Такуари в двух шагах от проспекта Девя-того июля. Помню, как мальчишки, прежде чем украсть мяч, удивительно учтиво попросили разок сыграть вместе с ними.

С нашего балкона, в доме 331 на проспекте Индепенденсиа, мы следили за автобусами: вот они останавливаются, двери открываются, и оттуда вываливаются туристы, разбегаясь во все стороны, будто ящерицы. Склеившись, сцепившись в одно целое, они вприпрыжку исчезают в направлении знаменитой тангерии «Эль-Вьехо-Альмасен». Мы не воспринимали «Эль-Вьехо-Альмасен» ни как мифические врата, ни как храм бандонеона[48], ни как уцелевшую звезду эпохи геля для волос: для нас то была мерзкая дыра, засасывавшая и выпускавшая наружу шум наших снов. Причина беспорядков — всего-навсего заведение на углу улицы. Мы знавали моменты его великолепия и упадка. Заведение закрыли. Открыли вновь. Не менялись только наклейки на окнах: Diners Club, Master Card, Visa, Cabal. Затем, кажется, они закрылись еще на сезон. С долларами что-то пошло не так, объяснил отец.

А на противоположной стороне улицы, за углом тангерии «Эль-Вьехо-Альмасен», все это время бесперебойно и продуктивно работал полицейский участок. У входа стояла кабинка с пуленепробиваемым стеклом и металлическим щитом. Возле него, пока мы спали, бесшумно хлопотали мусорщики. Тайком уносили черные мешки.

Иногда по утрам у меня получалось выскользнуть из комнаты, и я выбирался на балкон, натянув свитер поверх пижамы. Оттуда я долго любовался недремлющими звездами, серым полотном неба, покосившимися фонарными столбами. И смотрел, как у меня под ногами, где-то далеко внизу, всю ночь напролет трудятся уставшие дворники. Они вылезали из грузовиков в флуоресцентных комбинезонах и забирали все ненужное, всякие отходы, скопившиеся в наших домах. Я размышлял, куда потом это все попадет, куда дворники все это спрячут, как город еще не потонул в мусоре, почему все это дерьмо не разлилось кругом.

Каждое утро по дороге в школу я видел, что везде царят чистота и порядок. От ночи не оставалось и следа. Так что, встретив однажды нашу соседку, когда та рылась в черных мешках, я решил, что мусорщикам понадобилось подкрепление.

47

Встречу назначили на проспекте Авенида-де-Майо. Прадеду Хонасу не нравилось бывать в тех местах. Раз уж мы идем в испанское кафе, наверняка думал он, расстегивая пальто и кладя на столик книгу и газету, можно было бы встретиться на другой