Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Бабушка! Зачем ты, желавшая быть дамой из высшего общества и читавшая классиков, тратила время на эти бредни? Зачем подчеркивала сомнительные фразы, вычеркивала прилагательные, спорила со мной о концовке, обсуждала кого-нибудь из персонажей. Дорита, моя бабушка-романистка, любопытная болтушка: я никогда не смогу отблагодарить тебя как следует.

Но я помню кое-что, о чем мы, привыкшие задвигать подальше женщин твоей эпохи, то и дело забываем. Что ты, в своей молодости, куда не дотянуться, перевела на испанский Шолом-Алейхема и Ицхока-Лейбуша Переца. У меня хранится экземпляр последнего — «Наследство и другие рассказы», вышедший в Буэнос-Айресе в 1947 году. Тогда ты была моложе меня нынешнего, пишущего эти строки. Рассказ, который мне нравится больше всего, называется «Повторная инаугурация виселицы» и начинается так: «В одной стране, как это обыкновенно бывает, жили обыкновенные люди, не всецело хорошие и набожные, но и не совсем плохие; один похуже, другой получше, в зависимости от человека и эпохи». Эти строки хорошо описывают демографическую ситуацию в любой стране.

Как-то раз я с изумлением обнаружил в потаенном углу библиотеки три или четыре книги, переведенные тобой с идиша. И спросил, почему раньше никогда их не видел. Ты медленно подошла, двигаясь словно по инерции. И сказала, что сама позабыла об их существовании. На той полке, бабуль, хранятся забытые достижения целых поколений бабушек, считавших, что не делают ничего особенного.

Выслушав мою обеспокоенную маму, доктор Фрейдемберг рассказала ей об импульсах, катарсисах, течениях. И заключила, что подобные жуткие фантазии с большой долей вероятности служат гарантией, что в реальной жизни ее сын и мухи не обидит. К тому же, возмущался я, мама все время запоминает самые кровожадные тексты. А как же шпионский романчик «Тайный агент в поисках планов» или идиллические «Неожиданные лесные приключения»? Все свои бредовые опусы и палимпсесты[52] я хранил в папке с отделениями. Разумеется, там имелись разделы ужасов и научной фантастики. А также раздел, торжественно обозначенный «Драмой». А также один, названный «Сатирой» (я как раз открыл для себя это слово), состоявший из гротескных анекдотов и замысловатых словесных игр, позаимствованных у поэта-авангардиста Оливерио Хирондо. И еще один раздел с незабываемо незапоминающимися стихами.

Почти все мои стихотворения принадлежали периоду с 88-го по 89-й год. Помимо экстравагантной оды пицце, я также припоминаю стихотворение, неуклюже претендующее на роль аргентинской версии битловской песни «Lucy in the Sky with Diamonds». Я настрочил его, когда пало правительство Альфонсина, на которое моя семья возлагала огромные надежды, и начиналось оно приглашением маловероятному читателю, охваченному печалью, перенестись в обитель грез. Те края были щедры на «смешливые звезды», «игривые облака» и бесчисленное множество безвкусиц. Стены, потолки и пол были из стекла. А еще имелись «восковые правители, / что оплавятся, если с делом не справятся». Судя по всему, даже ребенок не мог в своих мечтах оторваться от происходившего в стране.

49

Из всех детей, которых мои французские предки вырастили на новой земле, особое любопытство (то особое жгучее любопытство, с которым вспоминаешь тех, кого никогда не знал) у меня вызывает Жюльет. Моя прабабка Жюльет Пино оказалась в Аргентине в возрасте двух или трех лет и всю свою жизнь упрямо отказывалась говорить на французском языке, на котором пролепетала свои первые слова. Интересно, как долго ее детская память тайком переводила с одного языка на другой и когда впервые в ее сознании вместо солнца-soleil взошло испанское sol.

Однако, пройдя сепарацию от родного языка, от матери она так и не сепарировалась. И хотя Луиз-Бланш как могла противилась замужеству дочери, та отвела ей лучшую комнату в супружеском доме. Там овдовевшая прапрабабка провела в уединении свои последние годы, листая журналы и ненавидя зятя. «Но материнский инстинкт не подвел, — пишет бабушка Бланка, — Жюльет действительно оказалась несчастна в браке». Со свойственной ей сдержанностью бабушка Бланка ничего не уточняет про родительский брак.

Муж Жюльет, мой прадед Мартин Касаретто, с трудом поддается описанию. От насыщенной светотени его профиль оказывается скрыт от чужого взгляда. Нелюдимый общественник. Человек высоких взглядов и низменных привязанностей. Любитель гитары, частенько пропускавший все мимо ушей. Он основал библиотеку, проводил немереное количество общественных мероприятий, организовывал курсы грамотности и районные мастерские, составлял манифесты, без устали защищал рабочее движение. Прадед Мартин, пользовавшийся среди товарищей непререкаемым авторитетом, оставлял всякую борьбу за справедливость за порогом собственного дома, как это свойственно выдающимся личностям. Супруга Мартина принадлежала к классу, который он так активно защищал: с пяти лет Жюльет была вынуждена мыть лестницы и латать одежду. Однако каждый вечер прабабке приходилось мыть ноги мужу-социалисту. Ей запрещалось беспокоить супруга, когда тот располагался в гамаке в саду. Она готовила на него, на четверых детей, на старушку-мать, а также на какую-то бедную родственницу, которую Мартин вытащил из нищеты. Жюльет подавала им обед, а он под столом украдкой поглаживал бедро своей «кузины».

От малограмотной Жюльет бабушка Бланка унаследовала любовь к фортепиано, привычку презирать жалость к себе и умение сносить несчастья, словно непогоду. Несмотря на постоянную нехватку денег, Жюльет решила дать Бланке образование, достойное настоящей сеньориты, какой сама не могла стать. А может, она пыталась стать таковой через дочь. Жюльет, превосходная вышивальщица, шила дочери изящные шляпки, чтобы защитить ее кожу от солнца, и не позволяла той брать в руки швабру. Бланка обожала мать, как много лет спустя ее будет обожать внучка, моя тетя Диана. Та с восторгом размазывала тальк по бабкиному лицу, они играли в переодевания, крутились у зеркала и хохотали. Как знать, кого они там видели. Чем темнее становилось лицо ее супруга, тем больше талька накладывала Жюльет на свое.

Помимо работы в Конгрессе, где он завел дружбу с депутатом Альфредо Паласьосом и где ему как стенографисту выпала мучительная честь слово в слово увековечить некоторые из абсурднейших речей в истории страны, прадед Мартин также написал книгу «История рабочего движения в Аргентине». Судя по всему, то был первый систематический анализ рабочей и синдикалистской борьбы в стране. Дома у бабушки Бланки я видел два тома 1947 года издания; сомневаюсь, что их когда-либо переиздавали. На размытом снимке между переплетом и прологом неясно проступают черты Мартина. Его темные-темные, как-то грубо отброшенные назад волосы: расческе явно пришлось немало с ними побороться. Низкий широкий лоб, сдавленный возвышенными думами. Почти сросшиеся брови. Выступающие скулы.