Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Замечательно, но разве мы обменялись номерами? изумилась мама несколько дней спустя, когда у них дома вдруг раздался телефонный звонок и бабушка сообщила, что звонит некий Виктор. Они обменялись номерами или все же нет? Как бы то ни было, голос у него приятный. После разговора, продлившегося дольше ожидаемого, мама с удовлетворением положила трубку: ее пюпитр нашелся. Она уже обыскалась и смирилась, что пюпитр пропал. А тут вдруг выяснилось, что мой отец, само воплощение благородства, его нашел. Он объяснил маме, что пюпитр остался в банкетном зале, а он обнаружил его, когда они уже попрощались, так что с удовольствием вернет. Заодно предложил выпить кофе, а может, даже сходить в кино. Раз уж на то пошло. Никаких обязательств, конечно. Она сказала «хорошо». Почему бы и нет. Хотя бы отблагодарить за пюпитр. Они же такие дорогие. Вот ведь радость. Да, до встречи. Тогда увидимся, да? До субботы. Целую!

Уже позже папа признался ей, что тем вечером незаметно припрятал пюпитр. Мама с улыбкой призналась в ответ, что всегда втайне на это надеялась.

41

Незнакомая тень в ночнушке бредет по коридору в доме моих бабушки и дедушки. Босоногая тень с темными, словно последний вздох ночи, волосами. Уже светает. Ступая ногами по первым солнечным лучам, полусонная мама выходит из папиной комнаты. Она впервые идет по этому коридору, впервые ищет туалет, впервые обводит взглядом двери и картины вокруг. Неудивительно, что она случайно сворачивает не в ту сторону. Или просто на ходу меняет свой маршрут, решившись заглянуть в кухню. А может, ей просто хочется пить: от любви пересохло во рту.

Но чтобы войти в кухню, надо сначала пройти сквозь гостиную. А в гостиной, как обычно, уже расположился Марио, ранняя пташка. Дедушка Марио в халате, допустим, красно-черного цвета. Его безмятежные усы. Дедушка развалился в кресле с мате в руках и готовится поднести к губам бомбилью[43]. Его губы, готовящиеся к отрешенному «о», вдруг выдавливают удивленное «ой»: Марио замечает в глубине гостиной незнакомку в одной ночной рубашке. Мамины глаза замеча-ют бодрствующего. Ее холодные ступни замирают на месте. Добавим сюда еще смущенное покашливание. Руки инстинктивно шарят по ночнушке, оправляя ее вдоль колен. Кто из двоих напуган больше?

Молчание прерывает Марио. Он улыбается маме. Вздергивает брови. Протягивает руку.

— Хочешь мате? — спрашивает он.

42

Я стыдился своих ног. Неуверенными шагами торопился спрятать их от чужих глаз. Чужих? Или, может, своих собственных?

Мне стоило труда переодеваться в раздевалке Ассоциации молодых христиан, где я, не особо компанейский ребенок из нерелигиозной семьи, учился плавать. Родители никогда не обсуждали со мной религию, за исключением тех случаев, когда я сам обрушивал на них беспокоившие меня вопросы. Однако они сочли Ассоциацию молодых христиан подходящим местом. Теоретически, я рос не в такой уж патриархальной среде, но в школу, куда меня отправили, девочек не брали. Чем это объяснялось: внутренними противоречиями или широтой взглядов? Будем считать это системой воспитания.

Терзаемый противоречиями, я оголял в раздевалке свои испуганные ноги. Чуть позже, спрятанные под безопасной толщей воды, они двигались быстро. Как и в школе, в клубе мы постоянно соревновались. Подсчитывали завоеванные медали. Иногда и я что-то выигрывал. Все свои медали, на лентах в цветах аргентинского флага, я хранил над кроватью. До той ночи, пока они все разом не рухнули мне на голову, когда я спал.

Тренеры объясняли нам, что для совершенной техники брасса нужно работать головой, как это делают амфибии: не погружать ее целиком под воду, но и не держать все время прямо, а так, чтобы вода обволакивала лоб. Также необходимо научиться вдыхать на каждом втором гребке, чтобы не замедляться. Загребать руками одновременно, соединяя ладони у груди, словно в молитве. Рассечь воду, вытянувшись в полный рост. Так, чтобы руки разошлись в разные стороны, провернулись, прижались к бокам, начертив кривую, и снова встретились. Как будто рисуете сердце, поясняли тренеры.

Не знаю, перестарался ли я, пытаясь досконально воспроизвести рисунок, или же просто выдохся от соревнований, только вот в какой-то момент вдруг начал проигрывать не только хорошим пловцам, но и куда более слабым, чем я сам. Мои ноги в воде замедлялись и отказывались выныривать. Может ли человек уснуть во время заплыва? Я погружался в бассейн Ассоциации молодых христиан, закрывал глаза, и меня обжигало желание поглубже вдохнуть и проверить, что тогда случится с легкими. Резкий химический вкус хлорки вынуждал меня выныривать из эфемерных мечтаний, и я безотчетно рвался к поверхности.

Но я никогда не стеснялся своих ног перед Габриэлой. Я оголял их перед ней на Вилья-Хесель, у бугристого Атлантического океана. Там я научился ни с кем не соревноваться — разве что со временем. Я пытался поравняться с Габриэлой, балериной со сбитыми ногами и огромными мозолями, какие появляются у людей, уверенно ступающих по земле. Она научила меня новым техникам плавания: с головой погружаться в желание и смиряться с искаженным достоинством ног.

Пляж — место, наводненное желаниями, особенно несбыточными: выдуманные влюбленности, недоступные тела, чужие ноги. Песок — все равно что чистый лист, готовый к новым историям. Как-то вечером Габриэла вошла в воду, а я последовал за ней, копируя ее движения. Стоило ей поднять руку, как я поднимал свою. Один поворот, другой. Своеобразный танец на расстоянии. Так мы и плыли, время от время сближаясь, как вдруг по волнам ко мне проскользнуло змеящееся желтое пятно. Кое-что поживее рыбы: верхняя часть бикини. Я увидел, как Габриэла нервно взмахивает руками. Она даже не заметила моего присутствия. Не раздумывая, я быстро спрятал в плавках эту невесомость. Это я спрятал его, Габриэла, пока ты крутилась во все стороны, как мой отец однажды спрятал кое-чей пюпитр. Я быстро доплыл до берега и закутался в полотенце. Через какое-то время Габриэла вышла, прикрывая грудь и кому-то улыбаясь. Опять не мне.

Тот желтый фетиш, с которым я спал все лето, до сих пор вызывает у меня мурашки, как те, что зовутся художественным вымыслом. Время шло, и вместе с ним уходил мой стыд. Эти строки я пишу босиком.

43

Существует ли более трагичный пример верно-сти, чем верность вечным клятвам? Мой двоюродный дед Леонардо навсегда сохранил верность своему образу. Леонардо Касаретто, денди из Лануса. Опасно-обаятельный, виновато-ласковый. Соблазнитель