Однажды Аргентина - Андрес Неуман

той за выражение усталости на лице. Клал свой берет на фортепиано и спрашивал про меня. Тогда я бежал прятаться в туалете, моей цитадели. Усевшись на унитазе, я наслаждался несколькими минутами бунта под голос маминых четырех струн — знак, что дедушкин урок начался.

В то время, кроме биографий композиторов, дедушка Хасинто читал только Борхеса и Бальзака; оба вобрали в себя, так или иначе, половину мировой литературы. Он продолжал чтить память Сармьенто, словно лично того знал, и почитал виолончель Казальса. И пусть он даже как-то заявил, что не собирается растрачивать свое время на внуков, которых вовсе не просил, каждый четверг дедушка Хасинто выезжал из Флориды, в пригороде Буэнос-Айреса, ехал через весь город на двух видах транспорта и ровно через час пятнадцать минут звонил к нам в дверь в Сан-Тельмо. Всегда вовремя, всегда с прямой спиной. Строго здоровался со мной. Не интересовался, как у меня дела. Зато в кармане у него всегда находилось какое-нибудь лакомство.

Терпеливо, год за годом, четверг за четвергом, неподвластный никаким простудам дед Хасинто наблюдал мой невероятно медленный прогресс. «Потихоньку», — непреклонно повторял он. Затем я подрос. Затем мне разонравилось учить партитуры. В конечном итоге после поступления на подготовительные курсы в Национальный колледж Буэнос-Айреса я забросил занятия скрипкой. Дедушка, казалось, не удивился.

С тех пор я видел его только пару раз в месяц, когда мы ездили во Флориду в гости к нему и бабушке Бланке. Хасинто по-прежнему играл каждое утро, неизменно в полдень выходил на прогулку, а по вечерам занимался перечитыванием. Решив, что с Борхесом покончено, он сжег всю свою библиотеку. И так же поступил с остальными настольными книгами. Будто вынес окончательное суждение о прочитанном и решил оставить за собой последнее слово.

В последние годы жизни он, ослабев, не мог больше играть на скрипке. Вот тогда-то дедушка и решил, что настал момент сделать то, что должен. Об этом бабушка Бланка не захотела упоминать в своем письме.

Я все еще веду с Хасинто воображаемые разговоры о книгах. Иногда он в чем-то убеждает меня, иногда у меня получается убедить его. Я все еще сожалею, что так мало времени уделял гаммам.

38

Эвжен Радик успел побывать дирижером и у моего папы. Сначала в оркестре Консерватории имени Хуана Хосе Кастро, а позже в молодежном оркестре Национального радио. И там, и в Университете Ла-Платы, и бог знает где еще — везде царил вездесущий Старый Радик, со временем наводящий все больше ужаса, все более почитаемый, со старостью делавшийся только неудержимее. У маэстро не было машины, так что он ездил из оркестра в оркестр на общественном транспорте, передвигался из музыки в музыку, неизменно пунктуальный, словно дирижировал еще и непредсказуемым уличным движением Буэнос-Айреса. Однако сотрудничество отца и маэстро вышло не самым плодотворным. Отец жаловался, что к духовым Радик относится равнодушно: сердце маэстро принадлежало жестким, тугим струнам.

Но и отец нашел своего учителя. Какое-то время он с благоговением посещал концерты Национального симфонического оркестра и выступления духового квинтета в «Аргентинском Моцартеуме», при любом случае пытаясь сесть так, чтобы хорошо видеть лицо и руки гобоиста Педро Ди Гримальди. Благодаря ему отец пошел на зов инструмента.

Он начал очень поздно. К тому моменту он успел попеть в хоре, посвятить время «слушанию музыки», овладеть блокфлейтой и немного поучиться игре на фортепиано. Он выступал с группой барабанщиков в «Коллегиум музикум», где учился у Антонио Йепеса — отца того Йепеса, с которым мы впоследствии учились вместе. Да уж, мир музыкантов действительно мал и полон унисонов. Разумеется, опыта у отца было достаточно, но он никогда раньше не пробовал играть на гобое. Его поезд почти ушел. Когда отец решился подойти и договориться о частных уроках, маэстро Ди Гримальди выслушал его с очень серьезным видом. Отец заявил, что он — огромный почитатель игры маэстро, влюблен в гобой и так далее. Ди Гримальди, с редкими остатками напомаженных волос и выверенными по метроному жестами, слушал моего отца и не переставая выдавал «мхм». Щурясь за стеклами очков, он покручивал усы. Все его острое лицо словно устремлялось к самой своей выдающейся части — носу.

Когда отец покончил с экспозицией, Ди Гримальди спросил только, сколько ему лет. Отец признался, что семнадцать, и маэстро, потягивая ус, вынес приговор:

— Вы уже старый. Но можем попробовать.

Тогда все завертелось. Отец принялся учиться в таком стремительном темпе, в каком движется человек, которому срочно надо добраться в пункт назначения. Спустя какое-то время после начала занятий за усами Ди Гримальди можно было заметить едва уловимую улыбку. Маэстро любил слушать учеников в необычной позе, которая, безусловно, шла его тощей фигуре: он быстро скрещивал ноги и проводил лодыжкой одной из них по икре другой. Так его конечности сплетались в некое подобие скрипичного ключа. Пока ученики играли, Ди Гримальди даже не смотрел в их сторону. Склонив голову, он прикрывал рукой брови и закрывал глаза, будто ослепленный зарождавшимся великолепием.

Отец ни разу не получил выговор от учителя. В каждом его возражении присутствовало скрытое одобрение: шаг назад означал подготовку к мощному скачку; тупик — всего лишь небольшую передышку перед прорывом вперед. Ди Гримальди был сдержан по части оценок и обладал поистине дьявольским терпением. Если кто-нибудь из учеников занимался недостаточно, он, не меняясь в лице, шаг за шагом повторял весь предыдущий урок. Если кто-то неверно играл отрывок, он выдавал свое коронное замечание. Медленно отводя руку от лба и поднимая взгляд, Ди Гримальди сначала вздыхал, а затем произносил:

— Дааа; но не совсем.

Ди Гримальди держал в поле зрения целый легион остро заточенных карандашей. Ему нравилось постоянно занимать чем-то руки. Его быстрые и точные пальцы напоминали пальцы хирурга, а моего отца всегда притягивала подобная ловкость. С маэстро Ди Гримальди он научился обрабатывать трости гобоя. Сначала лепестки привязывались к трости. Затем их скребли ножом, который, что крайне важно, нужно было постоянно затачивать на ремешке. Стругать приходилось по несколько дней, пока не получалось извлечь идеальное звучание. Такой ручной труд, привычный для Ди Гримальди, оказывался под силу только людям, склонным к одержимости. Подозреваю, сам я родился от двух одержимостей и единого музыкального слуха.

Черный чемоданчик маэстро Ди Гримальди представлял собой образец запредельной гармонии. Ровные стопки бумаг — еще не занесенный молот. Партитуры, обернутые в прозрачный пластик. Острое шило карандашей. Безупречные трости. И посреди этого хирургического великолепия в чемоданчике выделялся странный чужеродный предмет: благословенный сэндвич с ветчиной и