Однажды Аргентина - Андрес Неуман

хотя он был не так уж стар и перемещался между пюпитрами с нервной проворностью. По легенде, когда-то в молодости — если Старый Радик правда был молодым — ему доводилось играть с такими гениями, как Жак Тибо, Альфред Корто и Зино Франческатти. Ему прочили стремительную и блестящую карьеру. Но однажды он неудачно упал с лошади и сломал запястье. Полученная травма не разлучила его со скрипкой, но ему пришлось уйти на второй план. С тех пор Старый Радик отдался преподаванию, посвящал в тайны инструментов своих учеников и заставлял их страдать во всех тональностях. Однако, будем честны, все лучшие музыканты страны были знакомы с его необычными методами и прошли через его руки, точнее, через его безжалостное запястье.

Любой ученик Старого Радика быстро привыкал к суровой рабочей дисциплине: забывшему дома карандаш, резинку или сурдину приходилось немедленно покинуть репетицию. Старый Радик был учителем старой закалки: он считал, что нота берется кровью. Кровоточили подушечки пальцев, а в первую очередь — гордость.

За день до прослушивания в «Коллегиуме музикуме» мама узнала, что одну из учениц, скажем так, сокрушительно захвалили на последней репетиции. Старый Радик резко остановил оркестр, впился в девушку взглядом и заявил, что звук передан безупречно: я никогда еще не встречал кого-нибудь, воскликнул он, кто бы так бесподобно изобразил ослиный крик. Прекрасная имитация, браво, браво! поздравлял маэстро, приглашая всех оркестрантов поаплодировать девушке. Бедняжка в слезах выбежала из зала, а Старый Радик покачал головой ей вслед. Если вы меня не способны выдержать, крикнул он ей, то как же выдержите сцену?

И вот теперь моя юная мама преступила порог «Коллегиума музикума» и нервно пожимала протянутую руку маэстро, трясла его гневное запястье.

На прослушивании, назначенном Старым Радиком, мама должна была исполнить кончерто гроссо Генделя и отрывок из Перголези. Играть нужно было без остановки. Дедушка Хасинто в волнении ждал за дверью. Галан? переспросил маэстро, Галан? Вряд ли у вас есть талант с такой-то фамилией, сказал маме Старый Радик, удивленный, что это не он выучил ее так играть. Почти все его ученики были немецкими евреями или славянами. Ну или у них хотя бы имелись итальянские корни. Но испанская фамилия, как такое возможно? Галан Касаретто, маэстро, уточнила мама, словно оправдываясь. А, ну ладно, это немножко меняет дело, правда? но не слишком, так, сеньорита Галан, а скажите-ка мне, кто ваш учитель? Помимо Хасинто, маму учил еще Эдуардо Аседо: андалусиец, выходец из моей будущей второй родины. А, Аседо, значит, уступил Старый Радик, один из немногих аргентинских скрипачей, кто хотя бы попадает в ноту, верно? черт, не повезло же вам с фамилией, будем честны, ну да ладно, продолжайте, деточка. Маэстро называл «деточками» всех своих учениц и продолжал звать их так спустя годы, ох, деточка, как ваши дела, как я рад вас видеть, только не рожайте столько, деточка, нужно ведь продолжать учиться, разве вы так не думаете?

Маму приняли, и так она оказалась среди молодежи, выбравшей страдать ради инструмента. Старый Радик имел привычку закрывать уши и корчить гримасы, если кто-нибудь случайно не попадал в ноту. Не делайте так, как я вам говорю, повторял он своим любимчикам, делайте лучше! А бездарностям, пояснял он, стоит пораньше узнать о себе правду, чтобы не терять времени зря! Его ученики быстро вырабатывали устойчивость к отчаянию, хотя многие из них плакали тайком, выходя с репетиций в «Коллегиуме» или с индивидуальных занятий у маэстро. Мама ходила кругами, не решаясь позвонить в дверь его дома, горбясь под тяжестью скрипки и грядущего провала, сомневалась, не прогулять ли, думая о такте, который никак не выходил у нее чистым, этот чертов такт, Старый Радик наверняка ее прервет, деточка, а это что такое! уперев руки в бока.

У маэстро было два сына, Пруденсио и Паскуаль. Последний был гобоистом, как и мой отец, и впоследствии стал маминым коллегой в «Академии Баха»: музыкальный мир мал и полон унисонов. На первых репетициях в «Коллегиуме» Старый Радик ставил маму за последний пюпитр в ряд вторых скрипок. Потихоньку она продвинется по рядам, пока ее не назначат помощницей концертмейстера и не закрепят за ней первый пюпитр, прямо рядом с Пруденсио. У вас хорошая спина, деточка, твердил ей маэстро, такая спина поможет вам выдержать вес этого ряда. Мама, вечно переживавшая из-за своих широких плеч, с улыбкой опускала голову.

Именно в «Коллегиуме музикуме», под градом нотаций и расчетливых оскорблений Старого Радика, мама поняла, что не планирует становиться ни учительницей, ни психологом, а хочет попытаться жить за счет инструмента, которым она жила. Маэстро настаивал, что для понимания инструмента нужно научиться ценить и другие виды искусства, что весь культурный багаж музыканта проявляется в том, как он играет. Либо у вас под пальцами звучит целый мир, либо вы просто долбите по печатной машинке, деточка, понимаете?

Там же мама познакомилась с другими молодыми людьми, разделявшими ее амбиции и взгляды. Они вместе ходили в кино субботними вечерами после репетиций и пили кофе на мерцающей огнями улице Коррьентес, вдали от обычной школы и от учителей немузыки. Но главным образом в оркестре у мамы впервые проснулось ощущение, что они дружно возводят здание из звуков на фундаменте тишины. Старый Радик всегда разрешал ученикам одалживать у него партитуры. По слухам, у него имелось всё-всё. В мифическом шкафу маэстро, заполненном коричневыми папками, можно было найти ноты любого произведения, когда-либо написанного для скрипки. Мама ходила к нему не раз. Как и многие скрипачи, Радик был до деспотичного аккуратен и до помешательства методичен. Все его бумаги строго распределялись по жанрам, композиторам и номеру опусов. Он всегда выдавал ученикам оригиналы, а не копии. Ответственный музыкант, дорогой мой, должен беречь партитуры так же, как собственное здоровье, понимаете?

Мне нравится представлять тебя, мам, в поезде до Ретиро, с парой сумок, зажатых между лодыжек, с футляром на коленях и книгой, лежащей на футляре. Представлять тебя такой, невероятно моложе меня. Представлять, как ты, не теряя времени в дороге, повторяешь аппликатуры. Твои смоляные волосы, расчесанные с той же тщательностью, что свойственна скрипачам во всем остальном. Ты готова ответить на подмигивания молодого музыканта, сидящего напротив тебя, и даже не подозреваешь, который сейчас час. Выгуливаешь свою энергию. Должно быть, у Старого Радика ты выучила больше, чем выплакала, — сцена не прощает, деточка! — поэтому, боюсь, именно сцена была твоим настоящим домом.

37

Он входил приземисто и прямо. Здоровался с дочерью, кратко выговаривал