Осымские рассказы - Георгий Мишев

початок кукурузы и положил его на угли. Поджидая пока кукуруза испечется, он начал барабанить пальцами по своей сумке, положенной на колени, и напевать какую-то свою песню.

— Хватит глотку драть, — сказал великан.

— Люди деревенские, — не умолкал старик. — Сегодня я в настроении, что хочу то и делаю. Никто не может запретить мне.

Много лет он прослужил глашатаем общины. Чуть ли не каждый вечер над селом разносился его громкий и протяжный клич. «Люди деревенские-е-е!», которым он призывал крестьян выйти на улицу и выслушать сообщения. Когда в селе установили радиоузел, старика назначили почтальоном. Однако он продолжал обращаться так к односельчанам и постепенно начал вставлять свое «люди деревенские» даже в самые обыкновенные разговоры.

— Чего это ты сегодня такой веселый, дядя Стою? — спросила Кина.

Старик перевернул на углях початок и вытащил из сумки газету.

— Как мне не быть веселым, люди деревенские! — сказал он так, будто находился на собрании. — Интересно, где сейчас тот наш дружок, агитатор, я бы ему только две строчки показал…

В темноте кто-то кашлянул и вошел в сарай.

— Почта, это опять ты?

Вернулся Механик.

— Поди-ка сюда, годок, — обрадовался старик, и его худое лицо оживилось. — Поди-ка сюда и посмотри, что тут написано. А как встретишь того дружка, передай ему от меня привет…

Вако улыбнулся.

— В чем дело? — спросил Механик, подходя к ним и поглядывая на газету.

— Неделю назад, — заговорил письмоносец, — нет, даже нету и недели, приехал из города тот очкастый… агитатор. Сидим мы это у корчмы, и я говорю ему; «Слушай, дружок, как воротишься к своим начальникам, скажи им там, что очень мало платят нам за нашу продукцию… за хлеб и живность… Низкие, говорю, закупочные цены…» А он ощетинился: «Как ты смеешь, говорит, критиковать государство. Это его политика, и, если хочешь знать, цены очень правильные…» «Это, говорю, может, и его политика, да не наша. Не выгодно нам отдавать нашу продукцию чуть ли задаром…»

— Ты здорово ему сказал, — заметил Вако, одобрительно покачав головой.

— Сказал я ему, а он смотрит на меня так, будто касторки принял, однако стоит на своем: ты мол, в этом деле ничего не понимаешь. Ладно, но вот сегодня получаю почту, раскрываю «Дело»[3], а там на первой же странице большими буквами написано: Постановление. И о чем, думаешь? — О ценах. Будто услыхали меня вышестоящие и решили порадовать. Целое постановление опубликовали… Вот и говорю я: эй, люди деревенские, где сейчас его милость агитатор, чтобы показать ему, что такое голос народа…

Старик развернул газету и подал ее Механику. Тот пробежал глазами большие буквы и сказал, что остальное завтра прочтет — при электричестве он недовидит.

— А я и днем недовижу, — сказал Вако, словно опасаясь, что его заставят читать.

Кина слушала их разговоры, но думала о Калдарыме. Он еще мальчишкой не давал ей проходу, но ее родители сочли, что лучше иметь зятем мельника, нежели какого-то юнца, не окончившего гимназию. Кина вышла за мельника. Ему часто доводилось работать в ночную смену, и тогда за их двором звучал призывный крик совы…

— Заболтались, а про ракию совсем забыли, — обратилась к ним Кина и почувствовала, что ее клонит ко сну.

«Почта» достал из очага початок и отложил его в сторону, чтоб остыл. Потом смочил палец под краном и лизнул его.

— Погон пошел, — сказал он. — Отодвинь ведро, чтобы хорошую ракию не запоганить…

Наступило время чистить кубы. Механик и Вако соскребли запекшееся тесто на крышках и, взяв мокрые тряпки, сняли горячие медные трубы. К потолку поднялось облако едкого пара.

Пока Кина переливала ракию в бутыли, мужчины принесли дубовую бадейку. Наполнив ее горячей бардой, они бегом выносили ее из сарая и опрокидывали под вербами. Всякий раз, возвращаясь, Почта прикладывался к черпачку. Он уже еле ворочал языком, тощие ноги также отказывались повиноваться ему.

Вако еще держался. Он носил воду из реки, мыл кубы, чистил змеевики и очаги, дабы назавтра все было готово.

Первой собралась идти домой Кина. Механик, который сливал воду из охладительного бочонка, предложил ей подождать его — он проводит ее, поможет ей нести бутыли. Она согласилась, но когда вышла из сарая в темноту, к ней подскочила какая-то проворная тень и освободила от ноши. Во мраке раздался тихий шепот, звякнуло ведро.

— Эй, люди деревенские-е-е! — крикнул письмоносец в новом порыве веселого настроения. — Эй, люди деревенские, слушайте…

Вако обнял его за плечи и потащил за собой.

— Брось надрываться! Слыхали уже!..

Но пьяный не унимался, и Механик, направляясь домой, долго еще слышал, как где-то на другом конце села лаяли собаки и раздавался протяжный, постепенно затихающий крик старого глашатая.

Ловкачи

— Все стали умниками, — сказал молодой обходчик, помешивая в котле вязкую массу асфальта. — И много их развелось, этих ловкачей, дядя Коно…

— Ничего, как-нибудь все образуется, — ответил его товарищ и присел перед котлом. Он открыл чугунную дверцу и сунул в топку полешко. Языки пламени, испугавшись незваного гостя, отпрянули назад, но тут же окружили его и, повеселев, снова повели свой бесшабашный танец. Из трубы с островерхим жестяным колпачком, торчащей сбоку от котла, пошли клубы сероватого дыма.

— Вот и задымил паровоз, — сказал с улыбкой молодой обходчик, которого звали Сотиром, и потер рукой слезящиеся от дыма глаза. — только гудка ему не хватает, этому зверюге. Загудел бы на все поле.

Котел с его цилиндрическим брюхом, вымазанным асфальтом, с колесами и изогнутой трубой и в самом деле походил на первый паровоз Стефенсона, и просто было удивительно, как он очутился среди этого голого поля, на неровной дороге.

— Пусть малость покипит, — сказал Коно и сел на мягкую траву у кювета. Его товарищ, разложив на земле свою куртку, присел рядом с ним. Ему было лет тридцать. Со стройным, жилистым телом и обветренным и гладким, как выметенное ветрами шоссе, лицом он походил на настоящего путевого обходчика. Дядя Коно был лет на двадцать старше его. У него были широкие плечи и морщинистая шея; глаза его по цвету напоминали вылинявшую куртку, в которой он ходил.

На этот участок они приехали утром. Им поручили залатать продранное полотно дороги. Знакомы они были бегло — встречались в городе на совещаниях, знали друг друга по именам и кто на каком участке работает.

Поглядывая на выбоины, оба обходчика думали, что поработать придется немало и, должно быть, все лето будет дымить труба их «паровоза».

«Лишь бы не оказался лентяем, — думал Коно, поглядывая на товарища и стараясь определить, что он за человек, его новый напарник. —