Взрослая жизнь - Луиза Мэй Олкотт

их отсутствия, ибо они принадлежали к тем, кого миссис Джо именовала своими «неудачами». Бедняга Том, как всегда, попал в переделку, облив голову какой-то чрезвычайно вонючей жидкостью в тщетной надежде заставить свои кудряшки распрямиться, как оно тогда было модно. Увы, непокорные лохмы лишь встали дыбом, а запах, как от нескольких парикмахерских, прилип к нему накрепко, несмотря на отчаянные попытки его истребить. Нан его к себе не подпускала и отмахивалась веером, едва его заметив; это была рана в самое сердце, и Том ощущал себя пери, изгнанной из рая[50]. Разумеется, друзья нещадно над ним потешались, и одна лишь неистребимая природная жизнерадостность удержала его от отчаяния.

Эмиль щеголял в новенькой форме и танцевал с самозабвением, ве́домым лишь морякам. Он так и летал по залу, и партнерши быстро выдыхались, пытаясь за ним успеть; тем не менее все девушки объявляли, что ведет он – будто ангел: действительно, несмотря на стремительность, он никогда ни с кем не сталкивался; словом, Эмиль был счастлив и не испытывал недостатка в барышнях, желавших сделать его своим лоцманом.

Поскольку официального костюма у Дана не было, его уговорили одеться в мексиканский наряд – он чувствовал себя вполне вольготно в штанах с многочисленными пуговицами и просторной куртке с цветастым кушаком, щеголевато закидывал яркий плед на плечо и производил неизгладимое впечатление, когда, звеня длинными шпорами, учил Джози новым для нее танцам или восхищенно закатывал глаза, глядя вслед некоторым юным блондинкам, заговорить с которыми он не решался.

Мамочки восседали в алькове, оделяя молодежь булавками, улыбками и добрым словом – всех, особенно неуклюжих юнцов, которым подобные мероприятия были в новинку, и робких барышень, стеснявшихся своих вылинявших муслиновых платьев и стираных-перестираных перчаток. Приятно было видеть статную миссис Эми, которая шествовала под руку с рослым сельским юношей, выделявшимся грубыми сапогами и высоким лбом, или миссис Джо, плясавшую, как девчонка, с застенчивым пареньком, руки которого ходили вверх-вниз, точно ручки насоса, а лицо алело от смущения и гордости – ведь ему выпала честь наступать на ноги жене президента колледжа. На софе рядом с миссис Мег всегда находилось место для двух-трех девушек, а мистер Лори обихаживал этих простецких, бедно одетых барышень с такой сердечной галантностью, что сердца их таяли, а дух воспарял. Добрый профессор оделял всех такими же лакомствами, с лица его не сходила добродушная улыбка, а мистер Марч в кабинете вел беседы о греческой комедии с самыми серьезными джентльменами – из тех, чей могучий ум никогда не разменивается на фривольные радости.

В длинной музыкальной гостиной, столовой, прихожей и на веранде тут и там мелькали барышни в светлых платьях, за каждой кто-то следовал тенью; воздух наполняли жизнерадостные голоса, а сердца и каблуки стучали в такт – домашний оркестр старался вовсю, и дружелюбная луна старательно добавляла сцене очарования.

– Заколи мне платье, Мег; милый мой партнер из Дунбара едва не разорвал мне его «туточки», как говорил мистер Пеготти. Зато удовольствия он получил полной мерой, сталкиваясь с другими юношами и крутя меня, точно метлу. Я в такие моменты понимаю, что уже не так молода, как прежде, да и на ногу не так легка. Через десять лет мы, сестрица, превратимся в полных развалин; тут ничего не поделаешь.

И миссис Джо удалилась в уголок, в сильном раздрае после своих благонамеренных усилий.

– Я уверена, что располнею, а вот ты никогда не сидишь на месте, милочка, у тебя мясо на костях и не заводится; да и Эми до конца сохранит прекрасную фигуру. В своем белом платье с розочками она сегодня выглядит на восемнадцать, – отвечала Мег, старательно закалывая булавками разодранные кружева одной своей сестры и следя любящим взглядом за грациозными движениями другой; Мег, как и прежде, обожала Эми.

То, что Джо набирает вес, было одной из излюбленных семейных шуток, и она всячески ее поддерживала, хотя пока разве что обрела силуэт почтенной матроны, очень ей шедший. Они как раз хохотали над тем, какие у них в будущем будут двойные подбородки, когда подошел мистер Лори, отвлекшийся от своих обязанностей.

– Латаешь дыры, как обычно, Джо? Не умеешь ты чинно размяться, вечно возвращаешься в лохмотьях. Пойдем пройдемся по саду, освежимся перед ужином. Я хочу показать тебе несколько прелестных картинок, а Мег пусть послушает восторженные излияния картавой мисс Карр – я ее осчастливил, выдав ей в партнеры Деми.

С этими словами Лори вывел Джо в музыкальную гостиную – она почти опустела, потому что по завершении последнего танца молодежь высыпала в сад и прихожую. Остановившись у первого из четырех высоких окон – оно выходило на широкую веранду, – Лори указал на стоявшую снаружи группу и заметил:

– Это называется «Джек сошел на берег».

С крыши веранды среди плетей винограда свисала пара длинных ног в синих штанинах и очень аккуратных туфлях; розы, собранные незримыми руками, явно сочлененными с упомянутыми ногами, падали на колени нескольким девушкам, которые стайкой белоснежных птиц расселись внизу на перилах; мужской голос, «подобный падучей звезде», напевал чувствительную песенку, которой слушатели внимали с величайшей благожелательностью:

СОН МЭРИ

 

Суровый край песчаных дюн

Прекрасен ночью при луне,

И башня, и широкий дол

Блестят в серебряном огне,

Спит Мэри – где ее моряк?

(А Сэнди – в дальней стороне.)

И тут раздался тихий зов:

«Не плачь, о Мэри, обо мне!»

 

 

Лицо от ложа оторвав,

Вняла неведомой струне

И видит – Сэнди рядом с ней,

Он бледен, зыбок, как во сне.

«О Мэри, холоден песок

Там, на морском печальном дне,

Где сплю я, от тебя вдали;

Не плачь, о Мэри, обо мне!

 

 

Три ночи злился ураган,

Три дня швыряло нас, как трут,

Пытались мы спасти свой челн,

Но был напрасен этот труд.

Я думал о тебе, мой свет,

В последней гибельной волне,

Шторм улетел и жизнь унес,

Не плачь, о Мэри, обо мне.

 

 

Готова будь, мой милый друг,

К заветной встрече в том краю,

Где без сомнений и тревог

Мы обретем любовь свою».

 

 

Запел петух – моряк исчез,

Лишь тень качнулась на стене,

Но, отлетая, дух шепнул:

«Не плачь, о Мэри, обо мне».

 

– Постоянная жизнерадостность нашего мальчика ценнее целого состояния.