Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

пела всю весну, и вскоре в ее гнезде появилось много подрастающих птенцов. Они все росли и росли и вот уже переросли гнездо и в конце концов вылетели из него кто куда и жили долго и счастливо на деревьях у озера Виндигуль.

Мораль: мудрость – сама себе награда.

В волшебную страну

Чтоб без труда туда попасть,

Вот мой совет простой:

Дождись, пока взойдет луна

Над ширью над морской.

И если ляжет лунный свет

Серебряной тропой,

И не отважится никто

Нарушить твой покой,

И если ты заветных слов

Не позабыл, друг мой,

И одуванчика пушок

Ты держишь над собой,

И если ветер у тебя

Попутный за спиной,

Тогда в волшебную страну

Лети, мой дорогой.

Утешение

Над головой мелькнет, как флаг,

Бесшумная зарница,

А следом молнии зигзаг

Вдруг громом разразится

И так расколет небосвод,

Что берегитесь, братцы.

Но если вас уже убьет,

То что ж ее бояться?

Времена года на озере Часка

Дни пробуждения

Белее смерти были воды озера Часка, бледнее страха. Хорошо поработали Ледяные демоны, быстры и точны были их сверкающие стрелы. Теперь здесь расстилалась только снежная равнина. На озере Часка не слышалось ни движения, ни шороха, ни писка.

О Луна, кружащая в безмолвном небе, видела ли ты такое страшное затишье?

О черная туча, застилающая еще более черное небо, царило ли здесь столь смертельное безмолвие?

Напряжение растет – растет – растет – щелк!

Настал перелом – не шорох, не движение, но чувство. Нежным дыханием повеяло с юга, и до того слабым было это дуновение, что оно еще не могло считаться южным ветром, – не более чем намек на голос, который достигает не слуха, но самого нашего бытия и говорит: что-то грядет, что-то грядет.

Снежный ком свалился с ветки ели и потревожил белый покров на воде: «Грядет, грядет!»

«Тарара, тарара, тарара!» – слышится в небе на юге.

«Тарара, тарара, тарара!» – летят крылатые гонцы, трубят в свои горны.

«Тарара, тарара, тарара!» – все громче и громче. Появляется стрела – стрела с широким наконечником.

«Тарара, тарара, тарара!» и шуршание крыльев – и вот уже широкая стрела превращается в целую армию – в целую армию крылатых гонцов.

Только послушай, как отряхивают они еловые ветки! Только посмотри, как они запускают маленькие снежные лавины!

«Тарара – тарáра – тарара!» – и вздрагивает лед на реке.

«Тарара – тарара – тарáра!» – и оживает замерзший ручеек.

«Тарара – тарáра – тарара!» – и гаснут звезды.

«ТАРАРА – ТАРАРА – ТАРАРА!» – и над озером Часка восходит ослепительное солнце.

Алым и золотым сияет солнце, серебром звенят горны.

«Тарара» – грядет, грядет, грядет! – и этот клич затихает в северном краю. Гонцы со своей вестью спешат дальше.

«Грядет, грядет!» – кричат журавли.

«Грядет, грядет!» – стучит дятел.

«Грядет, грядет!» – шепчет осока, и радуясь, и скрипя.

Только сугробы плачут, и их слезы тысячью ручейков бегут вниз, растапливают снег, распиливают лед и по капле стекают в озеро Часка.

Открываются широкие полыньи, и в них плещутся чайки, и крачки, и утки, кишат плавунцы, порхают над ними бабочки, вьются мошки и комары – и все они кричат и поют, даже когда молчат: «Грядет, грядет, грядет!»

Но громче всех поет безмятежное ясное небо самого теплого оттенка голубого цвета с золотым солнцем – золотым шаром в исполинской перевернутой чаше.

«Грядет, грядет, грядет!» – рокочет в тишине, и солнце смотрит на землю, где все замерло в ожидании.

«Грядет, грядет!» – Клич множества вестников растаял и обратился в тихий шепот, затишье, слышное во всем мире, – такое затишье настает после объявления о начале турнира.

И вот нахлынуло, грянуло – не с юга, не с запада, не с востока, не с небес обетованных, а с песчаной каймы тающего сугроба, с самой земли. Навстречу свету золотого солнца в теплом синем небе взошла и засияла золотая звезда в теплой голубой чаше – цветок бога Солнца, краса песчаного холма.

Эти цветы взошли и распространились по полям, словно пожар, и закачались на ветру, будто снежно-опаловые гроздья сирени, щедро спрыснутые золотой пылью.

Эти цветы и есть золотые фанфары весны, это весенние цветы, рожденные в песке. Это и есть та радость, которую обещали вестники, и на озеро Часка приходит Весна.

Гром-птица

Замер ветер на озере Часка.

Стихли дуновения жизни.

Давно уже изгнана зима, и голубые отсветы на бурых холмах скрылись под покровом зелени.

Жизнь забурлила в воде, в кустах, в болотах и в лесу, жизнь, жизнь в ее драгоценном изобилии – но теперь эту жизнь сморил сон на жаре.

Тяжко поникли рогоз и осока, тяжко повисли мягкие, словно сафьян, листья осины.

Тяжко склонились сухие, истомившиеся от зноя серебристые листья кустов на гребнях холмов.

От зноя иссохла и впала в забытье змея; от зноя пылью покрылись перья сарыча.

Прошел день, потом неделя – но лишь смертоноснее становится жара, сильнее, чем в парильне, и все лица словно скрылись за невидимыми покровами, закутались в саван, будто мертвецы.

Вместо неба над головой нависла раскаленная медная чаша, плотно пригнанная краями к горизонту.

Затихли и смолкли птичьи песни, ни звука в ветвях.

Ни звука – только Цикада, любительница зноя, стрекочет, прибавляя мучений.

– Куда лучше было начало Зимы, ибо Пебоан предупредил о своем приходе. Куда лучше было тогда, ведь мы могли сбежать на север, а теперь мы беспомощны, как в могиле.

Запеклись в скорлупе невылупившиеся птенцы, поджарились на камнях лапы тех, кто бегал по земле, и когда поутру мать-куропатка сипло позвала свой выводок, не было ответа: все они лежали мертвыми вокруг нее.

О Вабунг, утренний ветер, о Муджикевис, западный ветер! Неужели вы умерли? Неужели вы умерли?

О Властелин жизни! Неужели ты заснул?

Мес-Ча-Ча-Га-Нис, о самый быстроногий из бегунов, расскажи о нас.

Пай-Хунг, о громогласный вестник, поведай о нашей беде.

Чуиссон, о любимейший из певцов,