Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

в столицу Баварии. Глеб на скоростном поезде ехал впервые. Он любовался смазанными линиями домов, деревьев, станций, их смешанными красками. Не было лишь одного – звуков: поезд шел в абсолютной, почти студийной тишине, какой Глеб ее запомнил, записывая фонограммы для Бергамота. На мюнхенском вокзале они взяли такси. Издавая негромкие жалобные звуки (к собственным вещам Яновских прибавились подарки дяди Курта), машина влилась в движение улицы. Через полчаса она въехала в ворота коллегиума – с похожими вроде бы песнями, но уже в мажоре. Новая жизнь встречала их радостным скрипом автомобиля. За время пути восстановился блеск его потускневшей краски, а шофер немного помолодел.

05.05.14, Берлин

Больничная палата-люкс. Здесь уже третий день находится Вера, она проходит всестороннее обследование. Появляется врач и с извинениями просит меня на некоторое время выйти.

– И вообще пойди куда-нибудь погулять, – говорит Вера. – Зачем нам здесь втроем тусоваться?

Врач в целом понимает сказанное по мимике. Он говорит Вере по-английски:

– На месте вашего папы я бы съездил в Тиргартен, там сейчас хорошо. А мама будет нам помогать с немецким.

На Верином лице появляется улыбка:

– Слышишь… папа? Мигом в Тиргартен, папа.

Слово ей нравится. Становлюсь по стойке смирно и отдаю честь. Катя поправляет мне воротник:

– Папа у нас покладистый… Подходящий такой папа.

– А мама как? – спрашивает врач. – Не подводит?

Катя, после паузы:

– Очень у нас сложно по части мам.

Врач надевает стетоскоп. Невозмутим.

– Открываем рот, так… С родителями вообще одни неприятности. Скажите а-а-а… Уж такие эти родители создания. Еще раз скажите: а-а-а… Отлично, Нетребко отдыхает. А теперь раздеваемся до пояса…

Я покидаю палату. Такси быстро довозит до Тиргартена. Там зелено и солнечно. Почему во всем мире зелено и солнечно, и только в Петербурге – нет? Там листва начинает только пробиваться, а здесь она во всей красе. Молчу уже о солнце. Сойдя с аллеи, сажусь на скамейку у озера. Редкие прохожие на аллее да утки на воде. Жизнь парковая и жизнь озерная. Не больничная.

Спросив разрешения, на противоположный край скамейки садится старик. Шляпа, тросточка: уходящий Берлин. Утки смешно ныряют за кормом – на поверхности только хвост да лапки.Поплывут в безветрии те, кто добрались (чувствую на себе взгляд старика), для симметрии головами вниз. Что будет с Верой? Я чужой среди этой красоты, а Вера – еще более чужая.

– Паркинсон?

Оборачиваюсь к старику и не скрываю удивления. Тот приподнимает шляпу.

– У вас Паркинсон? – Старик показывает на мою дрожащую руку. – Простите, я не из любопытства спрашиваю – из любви.

Вот как. Чувствую прилив энергии – ровно столько, сколько нужно, чтобы нагрубить и уйти. Но старик светится доброжелательством. Рука его, лежащая на трости, дрожит – гораздо сильнее моей. Ну, пусть так. Достаточный ли это повод для расспросов, особенно в Германии? И всё же раздражение проходит.

– А вы коллега?

– Коллега! – Улыбаясь, еще раз приподнимает шляпу. – Коллега Мартин. А вы – коллега Глеб. Знаменитость. У вас очень грустный вид, вы думаете о своей болезни…

– Не угадали.

– Значит, вы думаете над тем, как теперь жить.

Гляжу в голубые глаза Мартина.

– И вы мне это объясните?

– Конечно! Потому что я все это уже проходил. Иначе мне не было бы смысла с вами заговаривать.

Мартин замолкает, глаза его закрыты. Вода покрывается рябью, и ветер гонит прошлогодние еще листья к островку в центре озера. Туда же направляются и утки.

– В чем ваша главная претензия к болезни? – Мартин спрашивает, не открывая глаз.

– В том, что она неизлечима.

– А что, старость излечима? А смерть? – Он смотрит на меня с прежней бодростью. – Они не менее реальны, чем наша болезнь, но острого страха перед ними у вас нет. Есть спокойное понимание того, что в один прекрасный день…

– Всё так. Только ни о старости, ни о болезни не говорят, что они неизлечимы. Слово совершенно безнадежное! Безнадежнее смерти.

– Значит, вы боитесь не явлений, а слов.

– Старость и смерть – это грустно, но естественно. А болезнь…

– Болезнь – тоже естественно.

Какое-то время молчу.

– Для кого?

– Да для нас с вами, для кого же еще? Не воспринимайте болезнь как что-то внешнее. Любите ее, она ваша, родная!

– Оптимистический взгляд. Меня, значит, будет трясти, как осенний лист, а я буду радоваться?

– Вы будете думать: до чего я трепетный человек.

Мне смешно.

– Мартин, вы забыли о сопутствующих явлениях! Я не хочу о них даже упоминать.

– Вы сможете гордиться, что вам столько всего сопутствует.

– Настанет день, когда будет сложно ходить даже по комнате.

– Иной раз комната больше целого мира. Главное, не горюйте о том, что еще не наступило. А то получается двойная беда: первая – Паркинсон, а вторая – ваше огорчение. Начните кому-нибудь помогать, и это будет помощью вам самому. В мире есть люди, которым намного хуже, чем вам.

– Начал. Это получилось само собой.

– Легче?

От его ясного взгляда мне не по себе.

– Тяжелее, Мартин. Гораздо тяжелее.

1993

Коллегиум святого Фомы был учебно-благотворительным учреждением. Учебная его часть предусматривала получение богословского образования и рассматривалась как дополнение к университетскому обучению. Благотворительная деятельность коллегиума выражалась в уходе за людьми с психическими и физическими отклонениями, жившими здесь же в особых корпусах.

Уже в день приезда состоялась встреча Глеба с ректором коллегиума патером Петером (его называли коротко – ПП) и был подписан трудовой договор на семи страницах. С немецкой тщательностью там перечислялись обязанности и права нового тьютора, в том числе все исключения из указанных обязанностей и прав. Если же говорить коротко, перед Глебом были поставлены две основные задачи: обучать будущих богословов русскому языку и (неожиданно) игре на гитаре. И то, и другое для богословского образования считалось необходимым. Русский язык открывал учащимся доступ к православному богословию, а гитара – к прекрасному, поскольку (здесь ПП позволил себе улыбнуться) настоящему богослову без прекрасного не обойтись. ПП предложил Глебу перейти на ты: братья и сёстры здесь иначе друг к другу не обращаются. Глеб ответил: с радостью. ПП попросил его передать это и Кате. Глеб пообещал передать. Они с Катей становились тут своими, и ему это было приятно. Им была предоставлена возможность заказывать завтраки и обеды в общей кухне – недорогие, но вкусные. Вообще Глеб и Катя быстро убедились в том, что богословский быт налажен в высшей степени разумно. Те, кто думает о небесном, хорошо организуют и земное. Главным же плюсом их нынешнего положения стало отсутствие Катиных родителей. Трехнедельная жизнь под одной крышей с ними казалась настолько бесконечной и безнадежной, что в возможность перемен просто не верилось. Главной жертвой этих трех недель была Катя: тяжелее всех было именно ей. По прошествии лет Глеба удивляло, что Катя, добрая и всепрощающая Катя, отношения к родителям уже не изменила. Как-то раз Глеб спросил, не хочет ли она их простить, но Катя ответила, что