Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

мире алмаз. Убегая в тайгу, я захватил из кладовой камералки всё необходимое для шлихового поиска. Я действительно надеялся найти не только минералы-спутники, но и настоящие алмазы. А находка крупного алмаза – настоящий подвиг, ничуть не меньший, чем бросание бомб на фашистские окопы.

Осип кивал, слушая мой сбивчивый рассказ. Глаза Аграфены смотрели остро и внимательно.

– Тогда принимайся за дело, – проговорила она наконец. – Ийе кыыл, дедушка, показывает тебе правильное место.

Я взял в руки большое сито в деревянной обечайке и, как говорится, использовал его по назначению. Так я нашёл кроваво-красный пироп, черный ильменит и изумрудно-зеленый пироксен. И не только их.

Усталый, я улегся у костра, заснул, так и не отведав ужина, приготовленного Аграфеной.

* * *

Я нашёл сам себя лежащим навзничь и снова на холодном камне. Надо мной в светлеющем после ночи небе, чистом светлеющем предутреннем небе, сверкали, тихо вращаясь, знакомые созвездия. Чья-то рука трясла моё плечо. Знакомый голос уговаривал подняться:

– Вставай, уол[113]. Ты ещё не вполне здоров. Замёрзнешь – совсем разболеешься.

Крепкие руки подняли меня, поставили на ноги. Полуослепший после ночных видений, я узрел перед собой два неясных силуэта.

– Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н? – ломающимся языком спросил я.

– Осип и Аграфена Поводырёвы, – был ответ.

– Меня мучает вопрос, – проговорил я. – Дедушка Ийкыл и он же мать зверей? Как можно быть и матерью и дедушкой одновременно? И не только это. Как можно быть просто каким-то Поводырёвым и одновременно совершать чудеса?

Две пары глаз, черные загадочные и фиалковые, пронзительные, уставились на меня.

– Ответы на многие вопросы приходят только с мудростью, а мудрость достаётся не каждому, – произнесла Аграфена.

– Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н, – почтительно проговорил я, развязывая тесёмки своего рюкзака. – Вот моя жертва. Примите и будьте милостивы.

И я с поклоном подал им пакет с оставшимися у меня сухарями и патроны – всё, что нашлось у меня ценного кроме добытых камней.

* * *

– What happened then?[114]– спросила Анна, когда Георгий умолк.

– Как что! Поводырёвы вернули меня в посёлок, где я в очередной раз огрёб звездатым ремнём.

– Тебя за это отдали в детский дом?

– Не-а. Как раз Мира тяжело заболела и надо было помогать матери ухаживать за ней. Потом я пошёл служить в армию. Отправили под Читу…

– Stop! No need![115] Только не о службе в армии! Если б у меня были дети, то в отместку за это я непременно рассказала бы тебе о родах. А так мне нечем отомстить.

Анна думала, что Георгий вспыхнет, перешагнёт через угасающий костёр и…

– Пока я служил, мама умерла. Надорвалась, ухаживая за Мирой, – с усталым смирением продолжал он. – Сеструхе тогда уже шёл двадцать первый год. Полупарализованной, куда ей податься? Разве что в инвалидный дом – Изольда-то целыми днями на работе. Вот госпожа-бабушка и приняла заботу о ней. И так выходила, что сама видишь. Если б не Аграфена, Мире верная смерть. Ну что? Как? Не замёрзла? Я-то думал, ты уснёшь от моих рассказов…

В серых утренних сумерках Анна могла ясно видеть его лицо.

– Всё это враки, конечно, – подумав, произнесла Анна. – Эпос земли Олонхо.

– Ну?!! Враки?!! – произнёс Георгий так грозно и внятно, что и на их головы, и в золу костра посыпались желтеющие хвоинки.

– Говорящие медведи, колдовство, явление Гамлета… Эпос Олонхо и Шекспир, – невозмутимо продолжала Анна. – Папа всегда говорил, что я слишком много пью. Но что поделать? Я слишком боюсь ядерной войны, чтобы всерьёз задумываться о завтрашнем дне. Я живу по Ремарку, так, словно завтра опять начнётся война. А здесь… – Она выпростала руку из-под шкур, и на неё тут же село несколько огромных кровососов. – Здесь вообще трудно поверить в реальность остального мира. Только Ан дархн тойо́н и Ан дархн хоту́н реальны. Всё остальное – враки. Впрочем, нет! Алмазы тоже реальны. Они повсюду! Только алмазы и есть правда между небом и землёй, и во всех частях мира. И даже если случится ядерная война и весь мир рухнет, алмазы останутся в цветочных горшках на окне Саввы Архиереева.

Глава 12

Не верь дневному свету, не верь звезде ночей, не верь, что правда где-то, но верь любви моей[116]

У подножия лестницы их встретила хмурая, некрасивая женщина в старом шерстяном платке и ватнике поверх лёгкого платья – старшая сестра Миры и Георгия, Изольда. Она сообщила, что у смотровой площадки их ожидает вилюйгэсстроевкий уазик – товарищ Байбаков позаботился. Услышав о Байбакове, Анна насупилась. Очень уж ей не хотелось поддерживать светскую беседу с местным руководством, тем более в присутствии Георгия.

– Самого нет, – успокоила её Изольда. – Жена из России вернулась, он и прислал водителя.

Сказав так, она повернулась и быстро пошла вверх по лестнице, едва прикасаясь правой рукой к перилам. Она шла, будто гвозди заколачивала – каблуки её туфель громко стучали по доскам ступеней. По обе стороны лестницы ей салютовал почётный караул берёзок. Их голые стволы казались ослепительно-белыми на фоне пасмурного неба. Шествие Изольды выглядело довольно торжественно. Для завершения картины не хватало лишь бравурного марша.

– Мне надо зайти на почту. There should be a letter there.

Бегло глянув на часы, Георгий подтолкнул её к нижней ступеньке.

– Тогда надо торопиться, – проговорил он, и Анна кинулась вверх по лестнице.

Она бежала, порой перепрыгивая через ступеньку. Она считала площадки: одна, вторая, третья. Казалось, ещё немного – и она нагонит Изольду, но та удалялась так быстро, словно Анна стояла на месте. О Георгии Анна и вовсе позабыла бы, если б не слышала постоянно его уверенные шаги за спиной. Лестница казалась бесконечной, а тут ещё невесть откуда взявшийся ледяной ветер. Сорванца интересовали не только кроны чахлых берёзок. Холодными пальцами он хватал Анну за колени, лез под подол, вышибал слёзы из глаз. А ведь Аграфена, насмехаясь над её шелковыми нарядами и джинсами фасона super flared[117], совала ей какие-то ужасные ватные штаны. «К следующему приезду сошью тебе штаны из замши, а пока вот возьми эти», – так говорила она, но Анна наотрез отказалась, тем более что Георгий тоже пренебрегал одеждой таёжников. Действительно, оба они выглядели на фоне местного антуража выжившими из ума стилягами. Аграфена назвала их бумажными цветами, лежащими в грязи. Расставание с безымянной речкой и её хозяйкой внезапно оказалось горьким, и Анна благодарила налетевший холодный сквозняк, предоставивший благовидный повод для нечаянных слёз.

* * *