Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

равно смеемся. Пока я верчу твою лодыжку и массирую пальцы ног, я жду, когда ты посмотришь на меня, нюхаю свои пальцы и делаю вид, что падаю под твою кровать. Ты хохочешь. Я мог бы бросить все, кроме твоей жизнерадостности. Кто умеет жить без веселья?

Движение, даже если оно направлено в одну сторону, редко бывает прямолинейным. Беркут, наблюдая наш путь к лучшей жизни, увидел бы извилистые повороты перевала Стельвио и задался вопросом, почему мы не стремимся прямо к вершине. Надежды и рецидивы постоянно чередуются, у меня эти перепады огромны, у тебя нет. Чаще всего мы колеблемся в унисон. В один и тот же день, в одну и ту же минуту и ни к чему не привязываясь, мы верим, отчаиваемся: съедено на пять M&M’s больше, чем вчера, улыбок меньше, чем слез, одна нога ничего не чувствует. Это постоянное движение туда-сюда вокруг подобия равновесия. Нет ничего постоянного. Специалисты по движущимся объектам говорят о вибрационном движении, и мы знаем, чего больше всего боятся даже самые прочные сооружения: землетрясений.

К счастью, есть и другие, кто смягчает эти приливы и отливы. Они нас поддерживают.

В отделении работают медсестры и медбратья, которые делают все и даже больше, в том числе физиотерапевт, которая каждый день по часу массирует твои ноги и своим смешным французским вызывает у нас одновременно желание вернуться домой и остаться. Она так твердо верит в жизнь, что делала бы массаж и мертвым. Она говорит, что ты должна представлять себе, как ходишь, бегаешь, ездишь, плаваешь, катаешься на лыжах, крутишь педали, прыгаешь в приятной обстановке. Не летаешь. «Визуализируй в своей голове!» Мечтать о потерянных воспоминаниях, казалось бы, пытка, но доказано, что таким образом восстанавливаются связи и отрастают волокна. Потому что мы их зовем и говорим им, как бы мы хотели сделать это снова. Поэтому по крайней мере пять раз в день мы возвращаемся к озеру Фей[37], в Миаж[38] или в Крозон[39], просто спрашивая и никогда не сомневаясь в силе воображения.

Есть мой брат, который чувствует мое разочарование за десять минут до того, как оно наступит, и звонит мне, чтобы вдохнуть сладкую надежду. Эти звонки драгоценны, потому что его собственный оптимизм измеряется точной цифрой и, если он движется в правильном направлении, никогда не выходит за рамки того, что он должен нам сказать. Это те хрупкие моменты жизни, когда мы желаем только чуда, но, хотя мы пресыщены историями о воскресшем кузене соседа, мы встаем на сторону холодной религии прогнозов, папой которых является мой брат Винсент. Если на то пошло, будь то функция или орган, но, когда он говорит о пневмотораксе или закатах в Танзании, половину своих предложений он начинает словом объективно. А другую половину – словом потенциально.

Есть доктор Рюль, с именем святого, к которому обратился Эрик, которого, в свою очередь, попросил другой Эрик, и он ждет нас в Гренобле; никто из этой цепочки не знает дальше соседнего звена, но все вместе создает связь, побуждающую нас верить в человечество. Уж не знаю, насколько широки плечи у этого мужчины, но я на него уже опираюсь.

У движения нет тридцати шести вариантов выбора: либо оно от нас отдаляется, либо наш пупок напоминает нам о нем. Когда кто-то из нашего круга оказывается в беде, если только у нас нет эластичной души, для остального мира у нас остаются лишь крохи внимания. Есть только мы. Бангладеш стерт с нашей карты, и любой несчастный, если у него две ноги, растворяется в нашей печали. Перспективы плоские, а население мира сводится к двадцати мужчинам и женщинам у нашей постели. Это отступление мы нарекаем благородным титулом «инстинкт выживания», и для тех, кто его испытывает, он не является чрезмерным. Но за ним нужно тщательно наблюдать. Ибо это самолюбие, если оно длится дольше необходимого, если возрождается с каждой простудой, достигает уровня непристойности и забвения мира.

Первый фактор помогает нам вернуться на свое место. Это бал определенности. Все, что казалось немыслимым, вновь обретает вес и получает признание, а бесполезное, над чем мы громко смеялись, выходит в наших заботах на первое место. Для меня это телефон.

Он всю жизнь меня раздражал, а теперь я его лелею. Я ищу его, заряжаю, проверяю состояние корпуса, протираю экран, сто раз в час убеждаюсь, что он в моем кармане, никогда не расстаюсь с зарядным устройством, ищу розетки везде, где бы ни находился, разглядывая указатели зарядки и сети. Он тот, кто больше всего рассказывает мне о тебе, он – мой маяк. Время от времени я смотрю на себя со стороны и не узнаю эту склоненную над экраном голову, ведь прежде я смеялся над этой анатомией капитуляции. Это первый шаг в вальсе определенности, которая, как я теперь понимаю, не более чем праздничный наряд. Когда жизнь ухудшается, мы теряем перья. Убеждения – это другое, это кожа.

Чтобы уйти от себя, есть и другие встречи. В первые дни мы подружились с Кармен, дочерью Луиджии. Она переводит медсестрам наши просьбы и в ответ передает нам их указания. Она нежна, как лист бессмертника, и зовет тебя bella. Она излучает доброту, совершенно не осознавая своей великой силы. Помимо медицинского персонала, она – первый человек, с которым мы общаемся, первый проводник на долгом пути к тому, чтобы снова стать людьми, и о лучшей спутнице мы и мечтать не могли. Однажды мы снова встретим плохих, циничных и тщеславных людей, их немного, но они сильны, и нежность и кротость Кармен – это шлюз, который нам нужен. Я спросил ее, как по-итальянски будет «панцирь». Carapace, у спасения есть свой эсперанто. Однажды вечером мы одновременно вышли из палаты номер девять, ее мама и ты спали, мы поболтали снаружи, а потом сели на пол, в равной степени измученные. В течение часа она была мне сестрой, то старшей, то младшей. Дважды я хотел ее спросить, не хочет ли она со мной поужинать, но боялся, вдруг она решит, что я не так сильно тобой дорожу. Прощаясь, она сказала:

– Твоей Матильде будет тяжело, но у вас есть будущее. А моя мама… для нее все позади. Мы боремся, но ее жизнь окончена. Через несколько дней я ее потеряю.

Она плакала, и ничто не давало мне права быть печальнее ее.

Быть поставленным на свое место – благо. Потому что страдание, если оно и сокрушает, то