Аэротаник - Евгений Гузеев

привел, генерал? Старшиной уйдешь на пэнсию, понял? Гдэ профессор Пеньков? Ти понимаешь, что ти натворил? Нэт, конечно, нэ нанимаешь. Надэюсь, никогда нэ узнаешь. Чтобы через сорок пят минут здэсь был профессор. Иначе за яйца тебя повесим на Красной площади. Ми этого твоего хырурга нэ можем допустить к государствэнной тайне. Кто он такой? Может быть, врэдитель какой-ныбудь!

Разговор этот происходил за пределами столовой-гостиной, где по-прежнему спал с открытым ртом и висящей каплей мозгового вещества в носу товарищ Сталин. К этому моменту, кстати, были отданы и другие приказы начальникам различных партийных и государственных инстанций, приняты меры по усилению охраны дачи Сталина и Кремля, а также многих других правительственных учреждений и объектов, отданы приказы о переходе к состоянию повышенной боевой готовности армии и флота. Многие правительственные чиновники получили распоряжения находиться на рабочем месте и ждать дальнейших указаний. Были разбужены, оторваны от теплых жен и вызваны в свои кабинеты также секретари обкомов и прочие руководители дальних регионов, и, конечно, союзных республик. Дел было много у каждого из пятерых членов комиссии. Однако решено было действовать осторожно, так, чтобы первопричина принимаемых мер не распространялась за пределы Кунцевской дачи и даже столовой. Подавляющее большинство находящихся на дежурстве охранников и остальной персонал не имели права знать истинного состояния дел. Договорились также, что столовую на время могли покинуть одновременно не более двух из пятерки. Кто-то все время должен был находиться рядом со Сталиным. У входа поставили охранников, но так, чтобы они не имели возможности даже затылком увидеть что-либо в открывающиеся двери. В короткий срок все эти активные меры привели страну в состояние особого чрезвычайного положения и повышенной боевой готовности. Ждали, однако, профессора Пенькова.

– Какие, товарищ Берия, будут распоряжения насчет этого врача, который ожидает в комнате для гостей? – спросил комендант дачи Орлов. – Не отослать ли с машиной обратно? Прикажите распорядиться.

– Нэ в коем случае. Этого ми нэ можем сейчас сделать. Еще прафэссор нэ прибыл… А этому хирургу скажите, что придется подождать нэмножка… А может, он нам еще пригодится. Хотя вот что… Попросите, пусть Валэчка… Пусть Валэнтина Васыльевна чуть-чуть поухаживает за нашим гостем. От такой зенщины никто нэ захочет вернуться домой. Пусть прынесет ему вина и пакушать. Человек устал послэ операция, проголодался. О том, что праисходыт, ей, канэшна, с посторонним говорить запрещено – можете еще раз предупредить. Но она это и сама знает.

Профессор Аркадий Георгиевич Пеньков сидел в большой черной машине на том же самом месте, где совсем недавно находился и мучался многочисленными вопросами куда, зачем и почему его везут, доктор Алмазов, так и не нашедший объяснения столь неожиданному повороту в его относительно спокойной жизни послевоенных лет. Автомобиль, везущий теперь профессора Пенькова, двигался с максимальной скоростью, но шел мягко и по чуть заснеженному асфальту, и по брусчатке. Профессора, однако, трясло, будто он ехал в телеге по булыжной мостовой захолустного уездного города. Он тоже всю дорогу размышлял и гадал, кто донес, за что, бросят ли в камеру или сразу начнут допрашивать? Будут ли бить? И, главное, каким образом он вдруг попал в лагерь врагов и вредителей?

Ухоженный, освещенный фонарями парк и здание, куда его привезли, было, однако, местом необычным и не тем, какое он представлял всю дорогу. В зашторенных окнах горел яркий свет, чьи-то тени мелькали за добротной тканью. В просторной прихожей толпилось много охраны, была какая-то необычная суета, напряжение. Не менее чем у Пенькова, испуганы были лица и у многих сотрудников этого заведения, попавшихся ему сразу на глаза военных и гражданских. Его провели в небольшую пустую комнату, где стояла пара строгих кресел, стулья и небольшой черный диван, обитый чем-то вроде кожи. На маленьком столе в углу лежали свежие газеты и два-три более старых журнала. Висел портрет Сталина. Окон в комнате не было, но освещена она была яркими лампами, свисающими с высокого, тщательно отбеленного потолка. Долго ждать не пришлось. Тотчас вошел человек в пенсне и заговорил с грузинским акцентом. «Господи, Берия, – кажись, похож», – промелькнуло в голове профессора, и он почувствовал отлив крови от головы, но не к ногам, как обычно, а куда-то в низ живота. «Не обделаться бы», – это была вторая мысль Пенькова.

– Ну что, дарагой таварищ прафэсар. Ми винуждены былы вас патревожить и вот па какому дэлу. Дэло это, как ви навэрно догадались, гасударственной важности и чрезвычайно сэкретное. Но, надэюсь, абайдемся бэз расписок. Ви же это панымаете… Скажите, имеете ли ви опыт с такого сорта паталогией, когда мозг человека от перенапряжения начинает искать виход, как ищет его горный роднык, переполнивший пэщеру, и, наконэц, находит, – выливается через малэнкое атверстие нарюжю к свэту. Ну, напрымер, через расщелину или, в данном случае, через нос.

– То есть, кака така патология и как это – через нос? Я не совсем…

Увидев горящие лампы в стеклах пенсне Берии, Аркадий Георгиевич получил прилив крови в обратном направлении – в собственную голову и даже подумал, а не начнет ли вылезать его собственное мозговое вещество через какое-либо отверстие головы по аналогии с только что чуть не случившимся казусом со стороны кишечника.

– Бываат, бываат, – поспешил он сориентироваться в ситуации. – Это бываат в нашей врачебной практике.

– Вот и прекрасно. Вас ждет пациент с таким нэдугом. Только прашю нэ предавать значения тому, кого он вам будэт напоминать. Слэдуйте за мной.

Профессор увидел, как взгляд Берии как-то странно скользнул от него напрямую к портрету Сталина и понял все: «Господи, Царица небесная! Да почему же я, а не этот, например, как его… Нет, его же арестовали… Тьфу ты, провались, чего они хотят?»

А Александр Анатольевич ожидал своей участи в другой, оборудованной приблизительно также, комнате для гостей. Она находилась в конце коридора, поэтому происходящей суеты и всяческой беготни не было слышно. Никакой информации, кроме того, что дело государственной важности, а ему – Алмазову – пока не нужно делать ничего иного, как ждать распоряжений, он не получил. Немного разобрался лишь в том, что какая-то ошибка все же произошла, и он попал в это заведение случайно вместо профессора Пенькова. По приезде на дачу его представили человеку в пенсне как профессора Пенькова. Берия был похож на свой портрет, хотя оказался более грузным и дебелым. Александр Анатольевич особого облегчения не испытал от того, что несмотря на гневную реакцию Берии, вроде бы ничего страшного для него не произошло. Для чего они его здесь держат в этой забытой всеми